Читаем Город чудес полностью

— Нет, — тихо говорит она. — Не Шара. — Поворачивается к Стройковой. — Почему он все время это повторяет?

Потом девушка приближается, выходит на свет, и он видит ее полностью. Видит ее широкое, бледное лицо, вздернутый носик, маленький рот с тонкими губами.

Он мгновенно узнает это лицо. Но не по фотографии в доме Шары, где была изображена смеющаяся шестилетняя девочка.

«Это девушка со скотобойни, — думает изумленный дрейлинг. — Та, которая спасла меня. Точная копия! Но… это же невозможно…»

— Полагаю, я должна попросить тебя представиться, Татьяна, — говорит Стройкова, вставая рядом с девушкой. — Впрочем, я и сама не представилась нашему гостю должным образом.

— Мы встречались, — говорит Татьяна, и ее глаза чуть распахнуты от благоговения.

— В самом деле? — удивляется Стройкова.

— Да. Один раз. Я думала, мне это приснилось. — Девушка пристально глядит Сигруду в лицо. — Я была маленькой, я вошла в комнату мамы, когда она говорила с человеком в зеркале. Он находился на корабле, и он плакал. Он был очень опечален. Я так и не узнала, из-за чего. — Она склоняет голову набок. — Мама сказала, мне приснилось. Но все случилось на самом деле. Это был ты. Ведь так?

Сигруд по-прежнему столь удивлен, что едва слышит ее. Он не может перестать смотреть на ее лицо, следить за каждым движением. Он не может поверить, что Татьяна Комайд, приемная дочь Шары, оказалась так похожа на девушку со скотобойни.

Он вспоминает, как Ноков смеялся во тьме: «Да ты ее хотя бы видел?»

Сигруд сглатывает.

— Как же ты… как же…

— Как же я что? — спрашивает Татьяна.

Силы покидают дрейлинга. Он роняет голову и моргает — один, другой, третий раз. Он больше не может бодрствовать. Сознание покидает его, и он засыпает.

* * *

Сигруд просыпается от запаха какой-то стряпни, густой и крахмалистой. Обычно он не находит такое аппетитным, но его желудок настолько пуст, что урчит, едва уловив запах. Сигруд понимает, что не чувствовал голода много часов, а то и дней — значит, он поправляется.

Он открывает единственный глаз. Утро. Он все еще на крыльце. Во рту ужасный привкус, и все кажется влажным. Наверное, за ночь из него вытекли пинты и галлоны пота.

«А пот означает… что мне тепло».

И оказывается, что ему и впрямь тепло. Ему очень-очень жарко. Он должен снять с себя все эти одеяла, и немедленно.

Он их спихивает и выпускает облако соленой вони, от которой режет глаза. Левый бок все еще жутко болит, но кожа наслаждается ощущением прохладного утреннего воздуха.

Сигруд встает, очень медленно. От его промокшей от пота одежды в утренней прохладе слегка идет пар, как будто карманы полны свечей. Он ковыляет к входной двери фермерского дома.

Заглядывает внутрь. Там все довольно примитивно: свечи, фонари, хлипкие деревянные стулья — совсем не атрибуты миллионерши. Он чувствует запах костра поблизости, и сливочный, крахмалистый аромат усиливается. Он ковыляет по коридору.

Тот упирается в кухню. В уголке маленькая кухонная плита, под чугунным котелком мерцает огонь. Над краешком котла, где затвердело что-то белое и комковатое, вьется узкая струйка пара.

— Это овсянка, — говорит кто-то.

Сигруд поворачивается и видит Татьяну Комайд — она сидит в углу и читает громадную книгу, на корешке которой написано: «Взлет и падение континентской медной промышленности». Татьяна глядит на него поверх книги с толикой неприязни, как будто вспомнив о какой-то личной обиде.

— Ага, — говорит Сигруд. Он чешет руку, чувствуя себя неловко. — Точно.

— Да. Точно. Это все, чем питается тетушка Ивонна. Этим — и еще бараниной, морковью и картофелем.

На мгновение они просто смотрят друг на друга. Сигруд не может перестать смотреть на ее руки, ноги, ступни, как будто желая убедиться, что каждый видимый кусочек ее тела — человеческий, нормальный; и, похоже, они такие и есть.

Она всего лишь юная девушка. Просто подросток, который глядит на него с обидой. Сигруд испытывает причудливое ощущение, думая, что ради нее он рисковал жизнью, терзался размышлениями во тьме, о ней переживал и думал, пока плыл через Южные моря в Галадеш.

И все же смотреть на нее…

— У меня что-то с лицом? — спрашивает Татьяна.

Сигруд задерживает на ней взгляд еще на секунду. «Она понятия не имеет. Она не знает, на кого похожа. И кем может стать».

Он неловко кашляет.

— Стройкова… твоя тетя?

— Она друг семьи. — Холодная улыбка. — Миски на верхней полке справа. Ложки в выдвижном ящике ниже.

Сигруд открывает шкаф и видит, что на средней полке действительно есть миски, но на нижней имеется что-то гораздо более тревожное — большой черный револьвер.

— Это она тоже оставила, — говорит Татьяна из своего угла. — Думаю, для меня… хотя тебе он может быть полезнее.

Сигруд еще секунду глядит на оружие, потом принимается наполнять миску кашей.

— Зачем она оставила тебе пистолет?

— Думаю, на случай, если кто-то ворвется сюда и будет угрожать моей жизни. Вообще-то я бы даже обрадовалась. С того дня, как мама привезла меня сюда, ничего больше не произошло.

— Мама привезла тебя сюда? — переспрашивает Сигруд.

— А кто же еще?

Он озирается.

— Где Стройкова?