Читаем Город Брежнев полностью

Подраться толком не успел, а то, что успел, эти видеть не могли. Не пьяный, не в телогрейке, стекол не бил, не ругался, не лез ни на кого. Наоборот, меня нашли избитого, самого дополнительно избили, тетрадку отобрали, а мне ее еще Лехану отдавать. Законов я не нарушил – вроде нет законов, которые запрещают на пустыре без сознания валяться или тетрадку со спортивными упражнениями перерисовывать. Я, вообще-то, спортсмен, советский школьник и комсомолец. С какой это стати я должен бояться? И с какой это стати меня в милицейской машине в милицию везут?

Я с трудом выпрямился, собрался с силами и хотел задать этот вопрос – сквозь шум мотора, шелест дождя на крыше и под колесами и стук в голове: опять сердце колотилось так, что уши заложило, а пальцы заледенели, чего ж я трус такой. Не успел. Машина, плавно качнувшись, остановилась, лейтенант, не глядя, просунул руку, отщелкнул фиксатор и дернул рукоятку на моей двери, удивительно быстро выскочил наружу, распахнул дверцу и сказал:

– На выход, каратист.

Машина стояла у здания УВД, но не у широких ступеней с козырьком и стеклянными дверьми, видных от остановки – я пару раз мимо проезжал, – а сбоку, со стороны улицы Космонавтов. Стемнело, дождь почти кончился, фонари и окна первых этажей отражались в лужах лопнувшими солнечными зайчиками. Я старался на них не наступать.

Меня провели мимо стенки из мутноватого стекла, за которой сидел сонный усатый сержант. Лейтенант что-то сказал ему вполголоса, кивнув на меня, и мы прошли на второй этаж. Гаврилов где-то отстал. Лейтенант подвел меня к кабинету без табличек и номеров и толкнул несерьезную дверь – коричневый крагис сверху и ручка скобкой. Дверь была заперта. Лейтенант хмыкнул, велел мне ждать и ушел обратно. Я огляделся. Коридор был обыкновенным, скучным и плохо освещенным жужжащими длинными лампами. Сюда бы пару топчанов или блочок сцепленных кресел с откидными сиденьями – получится стандартный коридор поликлиники, комитета комсомола или любого другого учреждения, в котором кабинеты пасмурно и нехотя ведут прием из коридоров. Даже стенд висел с наглядной агитаций. Ну, наверное, с агитацией. Я рассмотреть не успел, лейтенант вернулся.

Он отпер кабинет, распахнул дверь, щелкнул выключателем и сказал, посторонившись:

– Прошу.

Я спросил сквозь опять рванувший стук сердца:

– А чего это я должен?

– В смысле?

– Я арестован, что ли? Чего я сделал-то?

Лейтенант оглядел меня устало и пояснил:

– Вот сейчас и выясним. Входи давай.

– Чего выяснять, меня избили, а теперь я виноват, что ли? С какой стати?..

– Все-все-все, – оборвал лейтенант. – Вот это и запишем. Раз избили, будем определять виновных и наказывать. Так?

Я подумал и неохотно кивнул. Лейтенант сделал легкий жест рукой и прошептал: «Ну давай-давай уже, раньше сядем – раньше выйдем».

Если бы он начал орать, пугать или там попробовал бы впихнуть меня силком, я бы впрямь поднял кипеж. Но если с тобой по-человечески, неловко отвечать не по-человечески. Особенно когда не знаешь, что нечеловеки этим пользуются. Я пожал плечом и вошел в кабинет.

Малюсенький, но тоже обыкновенный и скучный: пустой стол с оббитой лакировкой, пара замызганных стульев с белым кривым номером на ножке, уныло-зеленый стальной шкаф за столом, толстые коричневые шторы. Они подались мне навстречу, я вздрогнул, сообразил, что это сквозняк, и быстренько сел. Чтобы дурацкого моего испуга не заметили – ну и чтобы полегче было, а то голова вдруг закружилась.

– Давай-давай, не стесняйся, – подбодрил меня лейтенант, вешая плащ и фуражку на крючок возле двери.

Я непонимающе посмотрел на него и с трудом сообразил, что это он замечание так делает за то, что сел без спросу. Впрочем, лейтенант тут же заулыбался и чуть подмигнул. Он прошелся тряпочкой по заблестевшим ботинкам, сунул тряпочку обратно под стол, сел напротив меня, вынул из стола ручку, обыкновенную, красно-белую, даже, кажется, слегка обгрызенную, и несколько листков желтоватой бумаги, положил их перед собой и сказал, приготовившись писать:

– Ну, поехали. Фамилия, имя, отчество?

Я задумался. Называть себя очень не хотелось. Пока я был просто неизвестный, моим родителям ничего не грозило, ну и школьных неприятностей тоже можно было не бояться. И на учет в комиссию по делам несовершеннолетних поставить тоже не могли – не тушкой же меня туда ставить и не записывать как неизвестного подростка с распухшим ухом.

Я тронул ухо, вздохнул и подумал: сейчас лейтенант ласково сообщит, что в молчанку играть бесполезно и что признание вины облегчает участь – ну что они всегда в кино говорят.

Лейтенант улыбался и терпеливо смотрел на меня. Глаза у него были небольшими и коричневыми, усы светлыми, голова лысоватой и с прикольным следом по кругу от фуражки, а пальцы, в которых он сжимал ручку, – бледными и неожиданно тонкими, как у девушки.

Отмалчиваться бесполезно. Буду молчать – запрут в камеру или вообще в детприемник какой-нибудь сдадут, и там я или помру, или заговорю, но уже с куда большими потерями.