Читаем Город Брежнев полностью

Лариса побрела к подъезду. Ей стало тоскливо – как было тоскливо в тихом левом уголке души последние лет семь, с того самого дня, как она впервые продела бельевую резинку в дырку квартирного ключа, повесила эту резинку на шею сыну и выпустила его гулять – одного, вместе с такими же пацанами с ключами на резинке. Такие у наших детей крестики, сказала однажды Ларисе соседка Вера. Лариса и не поняла, пока Вера не выдернула из-под кофточки собственный нательный крестик, золотой и маленький. У самой Ларисы крестика, конечно, сроду не водилось, она с детства привыкла к тому, что их только бабушки носят – ну и цыгане, которых она видала на базаре.

А у детей, значит, вот такие теперь.

Сама на сына ключик повесила – и сама его выпустила в эти идиотские игры, к чужим пацанам, к бутылкам с карбидом, ферроцериевым бомбочкам и стройкам с залитыми водой глинистыми котлованами, с торчащей арматурой, с черными катакомбами нижних этажей и вскрытыми лестницами верхотуры, к декорациям, в которых творились ужасы, то и дело превращавшие скучные заседания комиссии по делам несовершеннолетних в какой-то заграничный кошмарный фильм, каких в кино даже после шестнадцати не показывают.

Самые дикие дворовые игры на фоне этих декораций и впрямь были совсем не страшными, прав Артурик. Главное – что тут он, под боком, из окна не увидишь, так со второго крика выдернешь, чтобы встал, как лист перед травой. И сразу на сердце спокойней.

Лариса иногда вспоминала, как в детстве моталась до соседнего поселка в магазин или в кино, и с запоздалой оторопью ставила себя на место собственной матери. Убила бы ведь. Сразу и быстро.

Времена другие были, напомнила себе Лариса, вваливаясь в душную, напеченную за день квартиру. Попроще и победней. Зато одной курицей вся семья неделю питалась, а тут трем человекам на день вряд ли хватит, придется сразу и картошку с курицей тушить, и гуляш ставить.

И вот вам здрасте, милая Лариса Юрьна, а картошки-то и нету. Несколько скукоженных клубеньков растопырились белыми ростками в шкафчике под кухонной раковиной, будто скелеты морских мин, а иных запасов дома не было.

Можно, конечно, сгонять в овощной, пока не поздно, самой или Артурика отправить – хоть какая-то польза будет от человека сегодня. Но это ж скандал и обида, да и поздновато уже – не в смысле темнеет, до этого еще далеко, – а в смысле не успеет к закрытию. Да и резона нет: за день всю сколь-нибудь приличную картошку выгребли наверняка, в бункере одна гниль осталась.

Значит, будет Артурику задание на завтра. А сегодня исходим из того, что не было бы счастья. Сделаем все по-умному и по-экономному, как невольный кум города велел. Курочку мы располовиним, одну половину спрячем в морозилку, а из второй сварганим супчик – супчиков давно не было, а Вадику они нужны. На супчик картошки хватит, лук с морковкой есть и вермишель-паутинка на заправку. Вадик, правда, бурчать будет, что не татарская лапша, но ее заводить – это ведь мороки на полтора часа, и все равно нарезать так тонко, как свекровь умеет, не получится, так что и в этом случае Вадик бурчать будет. Из двух бурчаний мужа надо выбирать то, что связано с меньшими трудозатратами.

Вадик не стал бурчать вообще. Он явился, как только дошел бульон, нетерпеливо поглядывая на клокочущую кастрюлю, объяснил, что буквально на полчаса, а потом до ночи.

Ты прости, Лорик, бормотал он, хлюпая супом, запуск штука такая, зато запустим серию – и жить нормально начнем, по графику, и телик цветной купим, и на море съездим, и премия наверняка, и все прочее – как к запуску главного конвейера, ну ты помнишь, я тогда одних партвзносов рублей сто заплатил.

Вадик выхлебал две тарелки, обглодал курице шею и спину, от ножки отказался – сказал, Турику.

– Да он не будет.

– А ты вели. Пацан растет, ему надо.

– Велишь ему. Вадик, еще второе будет, – напомнила Лариса.

Вадик повел носом и кивнул, но почему-то спросил:

– А мяса не было?

– Нет, только свинина, – сказала Лариса чуть виновато.

Почему виновато, она и сама толком не понимала. Вадик прекрасно ел свинину, со студенческих лет, даже сало иногда, и родители у него свинину ели, хоть и не слишком часто, сами ели и Вадиковой бабушке подсовывали, а она ругалась и выбрасывала оскверненные ножи и вилки на помойку, Вадик сам про это с хохотом рассказывал. Но иногда вдруг включалось в нем что-то – как сегодня. И тут лучше было не скрывать, что чувствуешь вину, и не копаться, в чем эта вина состоит. Лариса и не копалась – привыкла, что просто виновата, всегда и перед всеми.

От второго Вадик отказался, громко отгрузил тарелку с косточками в раковину и убежал мыть руки в ванную, как всегда, чтобы оттуда прокричать:

– Лорик, колбаса у нас есть? А сыр? Ну сделай что-нибудь Юре, бутербродов пару или просто порежь, он внизу сидит, тоже без обеда сегодня. Как? Да не поднимается, балбес, я три раза просил. Скромный, зараза.

Лариса вздохнула и принялась намазывать хлеб маслом.

– Вот, один с колбасой, один с сыром, больше нет просто, хватит ему? – сказала она, когда Вадик вернулся и воссел нетерпеливо ожидать чаю.