Домой идти не хотелось. Хотелось орать в темное небо, или нажраться в сопли, или убить сначала технического, потом Федорова, потом Хисматуллина, потом Соловьева с Епифановым. Или всё и всех сразу. Но последний пункт относился к невыполнимым, а без него выходило несолидно. К тому же одному нажираться было глупо, а подходящую компанию для сегодняшнего – да хоть завтрашнего и послезавтрашнего – вечера Вазых придумать не мог, как ни старался. Невозможно пить с теми, кого подвел, – особенно с Николаем Ильичом, да и всей распущенной по его, Вазыха, вине дирекцией ЧЛЗ. И нельзя пить с предателями. А предателями оказались почти все.

Кроме дирекции.

И кроме домашних, конечно.

Поэтому Вазых ехал домой.

Всю дорогу он продумывал, что и как сказать дома. Главное – не про строгач по партийной, этого касаться было совсем невозможно, даже краешком мысли. Все остальное терпелось – надо только найти слова полегче и понебрежней.

И вроде нашел, и сердце уже почти не болело, и ком в горле, скорее всего, накатался из холода, сырой рубахи и запаха краски, а вовсе не из тонких душевных причин. Вазых держался бы до последнего и последнего так и не случилось бы, кабы Турик был дома, а Лора не выступила бы настолько невпопад и настолько убийственно.

Вазых доел щи, поковырял принесенный с балкона винегрет – последний из оставшихся с Нового года салатов – и сказал почти небрежно:

– Я, Лор, пару недель дома посижу. Решил, пока такая неразбериха, отпуск взять.

– Уволили? – прошептала Лора и немедленно накрыла рот рукой.

– Почему уволили-то? – раздраженно спросил Вазых. – Наоборот, сказали, по административной части претензий нет. Просто, пока чугунолитейный несамостоятелен, обратно реорганизацию делают, будет единый литейный. Ну и отдельный главный энергетик не нужен, получается.

– И куда, значит? – спросила Лариса из-под руки.

Вазых сказал с отрепетированной легкостью:

– Да уж не пропаду. Пока с Туриком на лыжах походим хоть, ну и с тобой…

– А если не возьмут?

– Что значит – не возьмут? Уж спецы моего уровня всегда нужны. А не возьмут – значит ты кормить будешь. Прокормишь троих, а?

– Четверых, – сказала Лора и заплакала.

И стало легче. Так бывает, когда начинается уже полный кошмар. Теперь Вазых это знал. Хотя понял не сразу.

Сперва он успокоил Лору, приласкал и уложил спать. Потом намахнул все-таки коньячку – и тяжелая шершавая опока, весь день подхватывавшая его изнутри, чуть помягчела и раздалась. Потом он, не дождавшись Артура, полез в ванну.

И вот там, лежа по ноздри в горячей воде, крутившейся белыми хлорными вихорьками, понял.

Поспешно выдернул пробку, включил душ, чтобы погромче бил струями в поверхность воды, и горько неумело зарыдал, кривясь от боли в сдавленном горле, на особенно неудержимых всхлипах окунаясь в глухой бессмысленный вар и булькая: «За что?»

3. Пять звездочек

Прыщ был вообще ни разу не нужным. Остальное смотрелось ничего так или терпимо: щетинка чуть отросла и уже не кололась, а играла под ладонью, как мягкий стульчик на шарнире, тык туда, тык сюда, трещина на губе заросла, гаденький пух под носом заметен, лишь если присматриваться. Все равно рожа досадно детская и кругловатая – а теперь еще и прыщ выскочил. Ладно хоть не в стратегическом месте, а под челюстью, где шарф трет. Зато алый и могучий. И ноет почти как больной зуб. И не выдавишь ведь – только хуже будет.

Жаль, что от выдавленных прыщей позорные отметины остаются, а не суровые шрамы. Моей морде очень не хватало чего-нибудь сурового – сросшихся бровей, крючковатого носа или солидного шрама. Не то чтобы не хватало – я давно научился ценить эластичность своей кожи: до сих пор ведь ни разу не лопнула нигде, откликаясь на самые лютые перекруты и отбивки лишь фингалами да ссадинами. Но чуть-чуть мужественности салажьей харе шрамчик, наверное, добавил бы.

Другие пацаны умели стряпать солидную пачу: хмурились, щурились, кривили рот или играли желваками. А у меня щеки круглые, нос утиный и, как мамка говорит, губки бантиком. Стряпание любой пачи дает исключительно гномика Васю из мультика. И чем свирепей я пытаюсь казаться, тем смешнее выходит мультик. Проверено – и на зеркале, и на пацанах.

В нормальной жизни это вроде не мешало, в минуты суровых испытаний тоже – рост помогал и форма, которую сразу оценивал каждый, кто умел оценивать. Я снял рубашку и повертелся перед зеркалом, напрягая трапеции, трицепс и кубики пресса, потом беззвучно провел в зеркало серию левая-левая-правая-левая. Костяшки вот выглядели солидно, но как раз на них Танька ругалась. Не понимает ничего в мужской красоте, балда. Пусть, значит, прыщом любуется. Если, конечно, трапецией не заинтересуется. Или кубиками.

Кубики и что-то там ниже, как всегда, застыли и натянулись от такого предположения. Я уперся ладонями в раковину и нервно засмеялся. Зря, конечно: сразу перекосился, ослаб и сел на край ванны – потому что вспомнил лифт, нож и капитана Хамадишина.