Закричали все разом – директриса: «Вафин, успокойся!», Комарова: «Артур, ну Артур, ну пожалуйста!», Корягин с пацанами: «Эсэс, ну все, все, ну чего доводите человека-то!» И Виталик, заглушая всех, рявкнул: «Прекратить! Прекратить немедленно!» – неумело молясь, чтобы никто не расслышал, что кричал, пытался кричать, а потом просто всхлипывал Артур, уткнувшийся мокрым лицом в грудь Виталику. Виталик стискивал ему плечи и давил на затылок, чтобы не вздумал высвободиться и продолжить недозволенные речи про то, что какие, на хрен, родители, какие учителя, я сам его кончил, сам отвечу и любого врага кончу, кто пацанов будет убивать, не в ногу уже, а горло рвать буду.

Рявканье сработало. Виталик обвел глазами испуганную и изумленную публику, застывшую примерно как в последней сцене телеспектакля «Ревизор», и сказал:

– Вы что тут устроили, а? Человек только с больничного, а вы ему нервы треплете. Тамара Максимовна, пусть ребята сейчас по домам, а в понедельник новое придумают. Пацаны, никаких сороковин, поняли? Это провокация и как бы подставиться можно. Это специально устраивают, против вас. Не надо. Поняли? Вы меня поняли?

– Поняли, – вразнобой буркнули пацаны.

Артур напрягся, пытаясь высвободиться, и что-то горячо и немо выдохнул Виталику в грудь. Виталик толкнул его в затылок, чтобы успокоился, и он вроде понял и чуть расслабился.

– А вы, молодой человек, собственно, на каком основании?

– Я Соловьев, от шефов и комитета комсомола. Куратор, можно сказать. Вот, курирую.

Он показал глазами на Артура и на остальных.

Директриса повторила его движение и как будто опомнилась. Вздохнула и сказала:

– Хорошо, вы с Вафиным идите, а мы тут попробуем разобраться, без криков и остального. Хорошо, ребята?

– Я с вами, – сказала Комарова, но Виталик губами сказал: «Пожалуйста», а Маринка вышла на перехват Комаровой.

Но это, конечно, была только отсрочка. Беда пришла – не на порог, а на всю голову.

4. Значит, нам ее продолжать

Так ему и надо, сказал Артур. Еще раз бы убил, и два раза, и три, потому что такая сволочь жить не должна.

Я не знал, что убил, сказал Артур. Думал, меня искать будут, куртку выкинул, подстригся вон сразу – родители запрещали, так я клок выстриг, так что пришлось дальше машинкой поправлять, батек на антресолях нашел, тупая, все волосы повыдергал, блин.

Я не хотел убивать, сказал Артур. Я в ногу бил, чтобы ранить, нет, не так, просто чтобы он отстал, и все. Он отстал, а я не хотел.

Артур говорил, и замолкал, и плакал, и смотрел на Виталика, ища то ли понимания, то ли сочувствия, то ли спасения. И Виталик чувствовал, что это чужое желание, не имеющее никакого отношения к его жизни, подтапливает его жизнь, как несчастная псина, обалдело бегающая по льдине в центре весенней реки, все сильнее подтапливает эту льдину.

Чувство это возникло не сразу. Сперва Виталик просто тягостно пытался понять, с какой стати он постоянно должен быть чужой жилеткой, то всеобщей, то отдельно взятого пионера – ну хорошо, уже комсомольца, тем более здорового лба с мамой-папой, в фирменных кроссовках, наверняка с магнитофоном и вообще полным мешком радостей, о которых Виталик в детстве мог только мечтать, а теперь даже и мечтать не мог, потому что мечтать о таком – себя унижать.

Виталик не очень хорошо помнил, как ему жилось, когда он был ровесником нынешнего Артура – то есть в последний школьный год. Но вроде бы до смерти матери он мечтал, пусть и нечасто, всего о трех вещах: джинсах, брате и теплом туалете. Первая мечта сбылась сразу после того, как потеряла смысл, – потому что погибла вторая. Третья мечта оказалась именно что сортирной, требующей слишком сильно тужиться и слишком многое терпеть. Тем важнее сократить процесс.

Артур не мечтал ни о чем, зажравшийся барчук. Они все тут были зажравшиеся. У всех были магнитофоны, кроссовки с джинсами, квартиры с теплым туалетом и собственной комнатой, папы с мамой. Если не в натуре, то в ближайших планах. У всех были, а у Виталика не было, даже в планах. Которые сперва предстояло составить, потом обеспечить, а потом рвать ради них задницу. Несколько лет. Причем рвать задницу приходилось по-любому, даже если не нужны джинсы с магнитофонами. Просто рабочий режим такой, на разрыв. Именно для Виталика, которому приходилось пахать за таких, как Артур, потому что они маленькие. Потом маленькие вырастут, и пахать за них снова придется Виталику, который сам окажется маленьким человеком при больших людях, поставленных руководить, с кругозором, образованием, должностью и комсомольской нагрузкой.

В Афгане Виталик твердо знал, что это временно. Он многому научился за речкой, на многое нацелился. Оказалось, зря целился. Как в пятом классе, когда спортактиву поселка велели готовиться к районным соревнованиям по гимнастике, и Виталик себе все ноги выбил, чуть спину не сорвал, но подготовился шикарно – а соревнования оказались по легкой атлетике. И Виталик прибежал пятым, что ли, с конца.