Витальтолич смотрел на костяшки пальцев, прижатых к парте. Костяшки были с вечными мозолистыми шишками, гладкими и бурыми, а вокруг под белой кожей, совсем растворившей летний густой загар, вздулись вены, толстые, почти как пальцы. Ну, не почти, но вполовину точно. А у меня вены тоненькие и шишаки на костяшках помельче. К тому же бледные и лохматые, потому что я их обдираю от волнения постоянно. Витальтолич вот явно не обдирает. Я вообще думал, что он никогда не волнуется. Вот до этих самых пор и думал.

Он кашлянул и хрипловато подтвердил, не отрывая глаз от пальцев:

– Я пел. Я классе в пятом, что ли, пел на утреннике в честь Седьмого ноября, точно. Про коричневую пуговку.

Я подумал и робко уточнил:

– Это про дверной звонок, что ли?

Витальтолич наконец улыбнулся, изогнул шею, с интересом рассмотрел меня и сказал нормальным голосом:

– Да нет, скорее про стук. Дикие люди выросли. Ты не прикалываешься, правда не слышал никогда?

Я правда не слышал и настолько обнаглел от облегчения по поводу того, что Витальтолич больше вроде не психует, а эту тему поддерживает с удовольствием, что потребовал рассказать и даже напеть. И он послушался, елки зеленые.

Песня оказалась не про звонок, а про шпиона, которого поймали благодаря деревенскому пионеру Алешке, нашедшему пуговицу с иностранной надписью.

– Не годится, – признал я со вздохом. – Музыка крестовская, слова вообще…

– В смысле, крестовская?

– Ну, колхозная, в смысле, хор Гостелерадио, солист Дима Голов, – пояснил я и с умильной рожей покачал головой раз-раз влево, раз-раз вправо, как пионерчик в телевизоре.

Витальтолич ухмыльнулся, но чего-то не отставал:

– А крестовская-то почему? Колхозники разве с крестами ходят?

– Да фиг его знает, всю жизнь деревенских так…

– А чем деревенские плохи? Они как бы кормят всех.

– Вот пусть и кормят, а не шарахаются тут.

Витальтолич сказал, разглядывая меня и продолжая ухмыляться:

– А я деревенский как бы. Ну, почти.

Я смутился, но быстро нашелся:

– Так батек мой тоже, и мало ли кто еще, полгорода, считай. Главное ведь – не откуда ты, можно и в городе родиться, а все равно быть деревня деревней. А, понял. Крест – это от крестьян, видимо. Там без разницы, с крестами, без, это ж и так видно: идет такой кудрявенький, волосы вот досюда, усики, одет как чушпан – ну крест, Фидаиль такой.

– Крест Фидаиль? – уточнил Витальтолич, как будто не веря.

– Ну да. Здесь Фидаиль, а в Москве где-нибудь или там, я не знаю, в Свердловске, Алешка как раз, блин. Митюшка или Николка.

– Мне один умный человек объяснял разницу между деревенскими и городскими драками, – сообщил Витальтолич как-то мечтательно. – В городе все чужие, а в деревне все свои. И чужих в деревне убивают. А в городе нет – если все как бы чужие, всех ведь не убьешь. И вообще, деревенские – это люди, которые заботятся о тебе, как о своем ребенке, выращивают, кормят, дружат, играют. А потом отрубают голову и съедают. Ты, Артур, это как бы имей в виду.

Я поморгал и сказал:

– Ой, да ладно. Подавятся. А, и про песню-то: пуговку, блин, он с иностранскими буквами нашел. Сейчас за это пол-Брежнева арестовать можно – у одних «Суперрайфл», у других «Вранглер» или «Монтана», у третьих рубашка румынская. Я уж молчу про шпионов.

– Почему? – спросил Витальтолич с явным интересом.

Я пожал плечами. Это в старых книжках шпионы шарились на каждом углу и пытались сломать каждый трактор. Сейчас, судя по фильмам и книжкам, шпионы в основном пытались завербовать наших дипломатов или туристов в капстранах, а в СССР если и совались, то не дальше Москвы или пограничных городов. При этом совершенно непонятно было, с какой целью, – иногда казалось, что чисто из спортивного интереса. Главное – перейти границу самым выпендрежным способом, а потом смущать бдительных советских граждан белогвардейским акцентом.

Витальтолич выслушал эти соображения и напомнил:

– Ты же сам рассказывал про документы у райисполкома. Ну помнишь, убить Андропова к Седьмому ноября и так далее.

Я попытался понять, не шутит ли он. Про документы Шорик, наверное, все-таки наврал – я, честно говоря, несколько раз тревожно задумывался о его рассказе и так и не понял, есть ли поводы для тревоги.

– Вы же смеялись, – напомнил уже я. – Сказали, что туфта это все.

Витальтолич посмотрел на дверь, потом на меня, будто мучительно соображая, стоит ли говорить. Вздохнул и все-таки сказал:

– Может, и не туфта как бы.

5. Все на улице красно

Я боялся, что опоздаю, и чесал так, что пару раз чуть не грохнулся, срезая углы, – наледь на дорогах и тропинках давно растоптали, а вот за бордюрами поблескивало. Ну и еще разок я сам остановился буквально на две секунды, чтобы сломать свежий ледок на неглубокой луже в канаве у Ленинского проспекта. Ну и чуть не ухнул – лужа оказалась глубже, чем я думал. Отдышался, отряхнулся, огляделся – вроде капли мимо штанов прошли, – глянул на часы и охнул. Если не врут опять и если на остановке толпень, хана.