Читаем Город Брежнев полностью

– Что не знаешь? Хочешь ли учиться? Ну а как без этого, Виталь. Как завещал великий Ленин, как говорится, ну и вот здесь конкретно – необходимо просто. У нас тут особое производство, мы, честно говоря, от всяких америк с япониями технологически отстаем лет на тридцать, а на КамАЗе – сильно меньше. По нашим меркам тут оборудование будущего, и обращаться с ним должны, по уму-то, люди будущего. Это все херня про то, что гуманитарии – люди будущего, понимаешь? Гуманитарии – они всегда одинаковые, это в лучшем случае. Какой-нибудь Аристотель или там Хайям – он ведь поумнее современного философа или поэта будет, который про «Я, ты, он, она» пишет, я так считаю. А инженер, энергетик или литейщик, любой вот отсюда, любого технического гения столетней давности за пояс заткнет. Потому что НТР. Ну и вообще, только производственники делают будущее, а остальные – надстройка. В техникуме учил такое?

– Да в школе еще, – сказал Виталий. – Хотя чего там НТР – кончилась она давно.

– В смысле?

– Ну в смысле – вот начало и середина века, да? Огромная же разница. Были кони – стали машины, авиация настоящая, автоматы, так дальше. А вот если посмотреть наше время и середину века – ну как бы нет особой разницы, не вижу я просто. Телевизоры – так они тогда были уже, холодильники тоже, ЭВМ даже. Вот.

– Ну ты сравнил. Ты первые телевизоры видел вообще? «КВН» с «Рубином» если сравнить – там же линза вот такенная, если хочешь знать…

– Ага, а тут нет линзы, и экран в два раза больше, и программа не одна, а две, а то и четыре. Самолет пятьдесят человек перевозил, а теперь сто. Здорово, конечно, но это революция, что ли? Я, Вазых Насихович, в институтах не учился, но нам и в школе рассказывали, что есть революция, а есть эволюция. Революция, я так понял, кончилась давно, лет тридцать назад. Теперь все потихонечку идет, как бы от неандертальца к человеку.

– Н-ну, может быть, – сказал Вазых неуверенно и тут же загорелся: – А если так, то тем более. Человек – это технарь как раз, остальные неандертальцы. Так что эволюционируй давай. Труд же сделал человека, поэтому руками надо уметь. Вот ты умеешь?

Виталий повел головой, глядя на Вазыха.

– Вот если трансформатор сломается, Alla saqlasın, ты сможешь… Ты чего? А, это «не дай бог» по-нашему, – так вот, если сгорит чего, сможешь починить?

– Если надо будет.

– Если надо будет – так вопрос не стоит. Надо, всегда. Трансформатор должен работать. Не работает он – встала печь, встал весь завод, а с ним все объединение. Это и головы всем с плеч, и, что важнее, страна остается без КамАЗов – стройки остаются, село, армия…

Вазых запнулся, вспомнив, что Виталий болезненно относится к любым упоминаниям армии. Однако Виталий не стал психовать и допытываться у собеседника, где он служил, в каком звании и сколько раз менял задний мост «КамАЗа-5320» под перекрестным душманским огнем. Он просто кивнул, глядя в сторону.

А какого черта, подумал Вазых.

– В общем, Виталь, давай начистоту. Я на тебя, как это говорится, виды имею. Мне нужен не помощник даже, а заместитель, правая рука, преемник. И это возможность сильно выше меня пойти. Может, даже за границу поедешь.

– Я уже ездил.

– А. Ну, это не считается.

– Только это и считается.

Вазых отхлебнул из пустой на самом деле пиалки, чтобы немножко подумать, но решил не отвлекаться:

– Мне, считай, под сорок, по камазовским меркам это – ну, вряд ли сильно выше пойду, в общем. А ты можешь. Тебе сколько, двадцать два?

– Двадцать три.

– А, ты же в техникуме еще… Большой уже, жениться пора. Но все равно – молодой, везде дорога, сам понимаешь. Тем более после армии, интернациональный долг – я начистоту сейчас, ладно? – общественную работу выполнял, с подростками работал, на производство сразу, потом без отрыва образование. И башка варит. Это вот такенные плюсы для любого листка учета кадров. Любых кадров, Виталь. Ты с такими данными можешь о-очень высоко пойти. Но надо стараться, конечно. Каждый день, изо всех сил. Я не знаю, что тебе Федоров говорил, наверное, то же самое… Нет?

Виталий пробормотал совсем неразборчиво, но Вазых все-таки разобрал «комитет комсомола, потом партком».

– А, – сказал он. – Ну да, тоже вариант. В общем, сам смотри. Белой шляпой махать интересней, конечно, но на самом деле там же только языками колты-колты, между нами говоря, санаторий для бездельников.

– Так они заслужили как бы.

– А ты заслужил? – спросил Вазых, сам смутился и поспешно добавил: – Тут-то живое дело, интересное, сам видел.

– Ну да, живое, раскаленное железо всю жизнь, потом умереть в сорок пять от инфаркта, – неожиданно четко ответил Виталий, глядя исподлобья.

Вазых мгновенно разозлился и так же мгновенно успокоился.

– Я-то лично, Alla birsä[2], умирать не собираюсь. Мне нельзя – у меня сын, работа, родня. И вообще, у меня предки, если на войне их не убивали, до девяноста только так. А мы тут, вообще-то, тыщу лет живем, если не дольше. Так что придется соответствовать. А вот на комсомольской или партийной работе скорее помрешь – или сопьешься.

– Не сопьюсь.