Читаем Горящий берег полностью

Шон Кортни стоял по другую сторону наспех вырытой могилы, а в шаге за ним — его шофер и слуга Сангане. Сантэн никогда раньше не видела плачущего чернокожего. Его слезы блестели на бархатной коже, как капли росы на лепестках темного цветка.

— Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями[37].

Сантэн смотрела в глубокую грязную яму, на жалкий гроб, наспех сколоченный из сырых досок в мастерской эскадрильи, и думала: «Это не Мишель. Это не взаправду. Это все еще какой-то ужасный кошмар. Скоро я проснусь, и Мишель прилетит ко мне, и мы с Нюажем будем ждать его на холме».

Ее привел в себя резкий, неприятный звук. Генерал шагнул вперед, и один из офицеров протянул ему лопату. Комья земли посыпались на крышку гроба, и Сантэн подняла голову. Она не хотела на это смотреть.

— Мишель не там, не внизу, — зашептала она за темной вуалью. — Тебе там не место. Для меня ты всегда будешь небесным созданием. Для меня ты всегда будешь там, в небе… — и потом: — Au revoir, Мишель, до новой встречи, дорогой. Глядя на небо, я всякий раз буду думать о тебе.

* * *

Сантэн сидела у окна. Когда она набросила на плечи фату, Анна, сидевшая рядом с ней на кровати, начала возражать, но сразу осеклась.

Обе молчали.

Снизу из зала доносились голоса мужчин. Только что кто-то очень недолго и очень плохо играл на пианино, но Сантэн сумела узнать похоронный марш Шопена; остальные подпевали, отбивая такт.

Чутьем Сантэн понимала, что происходит: особое прощание с товарищем. Но ее оно не трогало. Позже она услышала, что голоса становятся все более хриплыми.

Летчики опьянели. Она знала, это тоже часть ритуала. Потом послышался смех, пьяный смех, но в нем тоже чувствовалась печаль, потом пение, хриплое и немелодичное, а она по-прежнему ничего не чувствовала. Сидела с сухими глазами при свете свечей, и смотрела, как вспыхивают на горизонте артиллерийские разрывы, и слушала пение и звуки войны.

— Ты должна лечь, дитя, — один раз сказала Анна, сказала мягко, как мать, но Сантэн покачала головой, и Анна не стала настаивать. Она прикрутила фитиль, укрыла пледом колени Сантэн и принесла из зала холодный пирог и стакан вина. Теперь еда лежала нетронутой на столе возле локтя Сантэн.

— Нужно поесть, детка, — прошептала Анна. Ей не хотелось вмешиваться. Сантэн медленно повернула к ней голову.

— Нет, Анна, — сказала она, — я больше не ребенок. Эта часть меня умерла вместе с Мишелем. Никогда больше не называй меня деткой.

— Обещаю.

Сантэн снова повернулась к окну.

Церковные часы прозвонили два раза, а чуть позже они услышали, как уходят офицеры эскадрильи. Некоторые были так пьяны, что товарищам пришлось нести их на спине, точно мешки с зерном. Потом грузовик уехал в ночь.

В дверь негромко постучали. Анна встала с кровати и открыла.

— Она не спит?

— Нет, — тоже шепотом ответила Анна.

— Могу я поговорить с ней?

— Входите.

Шон Кортни вошел и остановился возле стула Сантэн.

Она слышала запах виски, но генерал был устойчив, как гранитный утес, а его голос звучал негромко. Генерал определенно владел собой. Несмотря на это, она чувствовала, что он воздвиг в душе стену, за которой скрывает свое горе.

— Я должен ехать, моя дорогая, — сказал он на африкаансе, и Сантэн встала со стула, уронив плед на пол, и с фатой на плечах остановилась перед ним, глядя ему в глаза.

— Вы его отец, — сказала она, и генерал на мгновение утратил самообладание, пошатнулся, ухватился рукой за стол и посмотрел ей в глаза.

— Откуда вы знаете? — прошептал он. Сантэн увидела, как вышло на поверхность его горе, и, наконец, позволила себе почувствовать свое горе и смешать с его. У нее полились слезы, плечи опустились. Он раскрыл объятия, Сантэн пошла в них, и генерал прижал ее к груди.

Оба долго молчали. Постепенно ее всхлипывания притихли и, наконец, совсем прекратились. Тогда Шон сказал:

— Я всегда буду думать о вас как о жене Майкла, как о дочери. Если я вам понадоблюсь, где бы и когда бы это ни было, только пошлите за мной.

Она быстро закивала, моргая; он разомкнул объятие, и она отступила.

— Вы сильны и смелы, — сказал он. — Я понял это сразу, когда мы впервые встретились. Вы выдержите.

Он повернулся и, хромая, вышел из комнаты; несколько минут спустя Сантэн услышала хруст гравия на подъездной дороге: это отъезжал «роллс» с шофером-зулусом.

* * *

На рассвете Сантэн была на холме над шато, сидела верхом на Нюаже и, когда пролетел утренний патруль, высоко поднялась в седле и помахала самолетам.

Маленький американец, которого Мишель называл Хэнком, летел первым. Он качнул крыльями и помахал ей в ответ, и она рассмеялась и еще раз помахала; слезы бежали по ее щекам, пока она смеялась. Эти слезы на холодном утреннем ветру казались на лице сосульками.