Он подумал так и успокоился, и уже не слушал, о чем говорили стражники, уйдя в то, что жило в нем и подвигало к истинному свету.

39.

Затемно Антоний и Ивашка вышли на маленькую, круглую, как совиный глаз, затерявшуюся меж высоких дерев, лесную поляну, там стояла зимовейка, ныне прозываемая Тишкиной, хотя ни сам Воронов, ни его дружки-приятели и бревнышка не подняли на легкий, искряно белый сруб. Ну и что? Знать, кому-то захотелось, чтобы она так прозывалась, и он поведал про свое желание людям, и те согласились: никто не видел, как погиб Тишка с сотоварищем, и потому не верил в его смерть и сказывал, коль скоро учинялась обида от сильных мира сего: «Ну, погодите, сукины дети! Вот объявится Тишка, уж задаст вам!..» Помнится, теперь уже в неближнее время то же самое говорили про Кольку Лонцова, горой стоявшего за бедный люд, и тоже не хотели верить, что заснул он непробудным сном и не сдвинуть ему тяжелый камень на могиле, и подбрасывали друг другу байки чаще про то, что Колька обманул смерть и нынче ходит по дальним землям, набираясь сил, и скоро наведается на байкальское обережье. «А то как же?.. Человека во всякую пору тянет на отчину, без нее он как молоко без пенки».

Антоний и Ивашка зашли в зимовейку, засветили свечечку в углу на низком, грубо сколоченном столике, разожгли печечку, а потом попотчевались горячим чайком, обмакивая в него покрытые легкой плесенью сухари, сохраняемые с той поры, когда сюда захаживал Тишка с сотоварищами.

— Я, пожалуй, отдохну маленько на лежанке, — сказал Антоний. — Ноги гудят. А ты, малыш, поделай чего… дровишек заготовь, чтоб когда придут сюда добрые люди, не бежать бы им сразу из зимовейки. Да и подмести надо бы: понанесло пыли-то. А голичок, поди, на старом месте, за печечкой. Куда ему деться?

Антоний вздохнул, лег на доски с наброшенной на них медвежьей шкурой, закрыл незрячие глаза. И странно, тут же помнилось, что окунулся во тьму, а ведь только что видел свет, да не ярко блещущий, а тихий, скорбный. Ему стало неприятно во тьме, он заворочался с боку на бок, лежак слегка скрипнул, однако ж тьма не расталкивалась, хотя теперь уже не была глухой и непроницаемой, что-то проглянуло сквозь нее, что-то взросшее на земле, красное и пахучее. Ах, да, вспомнил!.. Однажды сказал Ивашке: «Хорошо бы нам сходить на то место, где приняли смерть добронравый Тихон и сотоварищ его Семка-бурят, тож отмечаемый людьми за стойкость духа».

— А почему бы и нет, дядька? — весело отвечал Ивашка.

Часу не минуло, как они оказались на байкальском обережье возле тяжелых рыжих камней, вросших в землю. Крест возвышался на могиле, кривоватый, со смоляными потеками на закрылках. Странно: Антоний-то слепой, как же он мог увидеть?.. То-то и оно, что увидел, да не глазами-сердцем, и, наклонившись, провел ладонью по изножью креста и все шептал что-то, а Ивашка смотрел на него со смущением: как бы дядька опять не отлетел душою? С ним такое бывает. И страшно тогда делается: а что как не вернется, останется в мире, про который не однажды сказывал ему, и было чудно слушать и хотелось верить, что и там есть жизнь, пускай и не сходная с земною. Но время спустя смущение покинуло мальчонку: по тем признакам, про которые он один и знал, Ивашка понял, что нынче Антоний недолго пребудет в отрешении от ближней жизни и скоро вернется, и они пойдут дальше. Так и случилось. Правду сказать, пуще всего Ивашке нравилось не заходить в чьи-то избы, а идти по лесу ли, по степи ли, и слушать, как кричат птицы и воркочут деревья. Антоний считал, что они умеют говорить, только надо научиться слушать их. А почему бы и нет? Однажды, подустав, Ивашка присел возле старой, уже и не белой, а какой-то грязновато-серой березы; тут-то и ощутил тепло, притекающее от нее, и задремал, а чуть погодя услышал чей-то напевный, как бы даже стелющийся по земле голос, и не сразу догадался, что это говорила береза; когда же догадался, открыл глаза и пытливо посмотрел на шелестящие ветви, но вдруг запамятовал, о чем говорила старая береза. Сколько не искал в себе, так и не нашел ничего: услышанное в дреме исчезло, и он расстроился и поведал об этом Антонию, и тот сказал, что не надо расстраиваться, всему свой срок: «Придет время, когда и ты научишься понимать деревья, слушать щебетанье трав и рокот байкальской волны и станешь жить их радостями и горестями».

— Ну, что? — спросил Антоний. — Пойдем?

Ивашка не ответил, ему вдруг показалось, что трава вокруг креста покраснела, то же самое отметилось и в каменных глыбах, разбросанных по морскому обережью. Мальчонка заволновался, схватил странника за руку:

— Дядька, пошто бы окрест все стало красным-красно?