Читаем Горбачев (главы из книги) полностью

По мнению народного депутата СССР академика Ю.Рыжова, "на Горбачева в этот момент, очевидно, очень сильно надавили, а может быть, даже и поставили ультиматум". Он - один из пяти сопредседателей межрегиональной депутатской группы, (МДГ) - рассказывал, что ему позвонил человек "из органов", знавший его еще по Московскому авиационному институту, и предложил встретиться конфиденциально у метро "Сокол". Во время пятиминутной встречи тот, не входя в подробности, "настоятельно посоветовал" в сентябре уехать из Москвы и вообще на время "пропасть из поля зрения". Тогда, говорит академик, я не придал значения этому "товарищескому совету" и вспомнил о нем лишь в одно сентябрьское утро, когда позвонил приятель и сказал, что к центру Москвы движутся бронетранспортеры. Позднее последовало разъяснение, что происходила запланированная дислокация войск, подтянутых к столице для "уборки картофеля". Значит ли это, что августовский путч мог оказаться сентябрьским?

Так или иначе, столкнувшись с резкой оппозицией программе "500 дней" и своему тактическому "обручению" с российским лидером, он отступил, поручив академику А.Аганбегяну отразить в "президентской программе" основные элементы документа Шаталина - Явлинского и соображения Рыжкова - Абалкина. Как бывало и в прошлом, компромисс, вместо того чтобы удовлетворить всех, не устроил никого, а главное, подарил повод Ельцину уже в октябре заявить, что Горбачев "изменил прежней договоренности", что "его поведение рассматривает, как предательство", и отныне Россия свободна от обязательств и будет разрабатывать свои варианты экономической реформы. В своей речи в Верховном Совете РСФСР Б.Ельцин объявил, что республике предстоит выбирать из трех вариантов: отделяться от Союза, требовать от Центра создания коалиционного правительства или введения карточной системы, поскольку программа, представленная Горбачевым в союзный парламент, невыполнима. Это было официальным объявлением войны. Гипотетический марьяж расстроился, так и не дойдя до брачной церемонии, а с ним исчезли и шансы (если они вообще были) на "мягкую" реформу Союза при соучастии или как минимум без активного противодействия российского руководства.

На экстренном заседании Президентского совета Горбачев дал волю эмоциям, решив немедленно выступить по телевидению: "Этого спускать нельзя. Этот параноик рвется в президенты, а окружение науськивает его. Если смолчу, что народ скажет?" Его собственное окружение, в свою очередь, разделилось на два лагеря. А.Лукьянов, В.Крючков и Н.Рыжков "науськивали" своего президента не давать спуску Ельцину. Э.Шеварднадзе, В.Медведев, В.Осипьян, к которым потом присоединились помощники, уговаривали не поддаваться эмоциям и не терять самообладания. В конце концов остыв, он пришел к выводу, что "надо подняться над этой провокацией". Телевизионный "отлуп" было поручено сделать А.Лукьянову.

Убедившись несколько дней спустя, что российский лидер блефовал и его едва замаскированная угроза "поднять народ" на забастовки и демонстрации против союзного центра не реализовалась, Горбачев решил в очередной раз предложить ему мировую, поручив организовать их неофициальную встречу. По оценке самого Горбачева, хотя она и была "непростой", все-таки позволила ослабить напряженность. В.Болдин же, присутствовавший на встрече двух лидеров, считает, что она состоялась слишком поздно и уже ничего не могла поправить в их отношениях: "Ельцин не был способен перешагнуть через накопившиеся обиды и уязвленное самолюбие".

Подняв знамя антисоюзного восстания, Россия возглавила "парад суверенитетов", увлекая своим примером не только другие союзные республики, но и некоторые собственные автономии. Расчет был очевиден: "разберемся с союзной властью, а там будет видно". Подспудно же в головах членов ельцинского окружения, заглядывавшихся на Кремль, звучала фраза, неосторожно брошенная Михаилом Сергеевичем: "Куда они денутся?!"

Пока не дошло до полного разрыва с российским руководством, Горбачев мог относительно спокойно, если не насмешливо, реагировать на эпидемию деклараций о суверенитете, с которыми вслед за Россией после июня 1990 года выступили Украина, Белоруссия, Северная Осетия, Армения, Туркмения, Таджикистан, Коми, Карелия, Гагаузская республика, Удмуртия, Якутия, Приднестровье, Южная Осетия и Иркутская область. Однако уже к октябрю вошедшие во вкус "суверены" начали помимо чисто декларативных политических заявлений принимать решения, которые не могли оставить безразличным союзный центр. Так, если объявление Татарией 15 октября национальным днем памяти погибших при защите Казани от войск Ивана Грозного можно было снисходительно проигнорировать, то заявление Народного фронта Молдавии о необходимости присоединения республики к Румынии или введенный Верховным Советом Казахстана запрет на проведение испытательных ядерных взрывов на полигоне в Семипалатинске, представляли собой прямой вызов авторитету и полномочиям главы государства.