Читаем Гомер полностью

Наконец, здесь мы наблюдаем окончательный переход от мифологии к поэзии. Если под мифом понимать изображение магически-демонического мира в качестве абсолютной реальности, то, можно сказать, у Гомера нет никакой мифологии. Правда, вера в богов и демонов здесь не отрицается, но они даны в такой форме, которая имеет мало общего и с примитивной народной религией и с духовным углублением религиозных реформаторов. Гера, Кирка и Калипсо — это женщины в роскошных одеждах, утопающие в наслаждениях, и все описание их пронизано тонкой эротикой. Самое изображение свидания Зевса и Геры (Ил., XIV), по мнению многих исследователей (О. Группе), есть не что иное, как пародия на старый миф о «Священном браке». Очень много пародийного и в знаменитой «Битве богов» (Ил., XXI). Жрецы и пророки, правда, у Гомера налицо, но едва ли они имеют какое-нибудь иное значение, кроме чисто сюжетного, т.е. кроме художественного [113] использования. По поводу всяких чудесных явлений и знамений Гектор, как уже упоминалось, прямо говорит: «Знаменье лучшее всех — лишь одно: за отчизну сражаться» (Ил., XII.243). Одиссей (Од., VII.255 сл.) предпочитает ехать на родину к жене, вечному довольству и бессмертию у нимфы Калипсо. Здесь перед нами та художественная разработка мифологии, которая ни до тех пор, ни после этого никогда не проявлялась с такой силой и выразительностью. Привлечение образов богов и демонов у Гомера совершенно ничем не отличается от использования им всех прочих поэтических ресурсов. Это совершенно такие же персонажи его художественного произведения, как и самые обыкновенные герои и люди. И когда Диомед (Ил., V) ранит Афродиту и Ареса, то это ранение подано так же, как ранение и всякого смертного героя; а когда Афродита спасает своего любимца Париса (Ил., III), то ее поведение существенно тоже ничем не отличается от той помощи, какая оказывается обыкновенному боевому товарищу. Если уже это вообще представляет собою отход от чистой мифологии, то гомеровские поэмы окончательно превращают эпос в чисто поэтическое создание. Этот колоссальный переворот греческого мировоззрения произошел только в Ионии.

Далее, упомянутая высокохудожественная религия, разработка мифологии достигает у Гомера очень большого свободомыслия и многими переживается как прямое издевательство над религией. Тут, конечно, нет никакого издевательства над, религией, но это, несомненно, очень далеко от религиозных представлений народных низов и служит новому светскому героизму и новым эстетическим идеалам.

Идеалы эти, как мы видели выше, чрезвычайно сложные. Что здесь перед нами эпос, это мы старались формулировать возможно точнее и научнее. Но что это за эпос? Дальше мы увидим, что этот эпос весь бурлит лирическими эмоциями, драматическими положениями, трагическими катастрофами, тончайшей юмористикой и грубым комизмом, злой иронией и трогательным состраданием, постоянными оценками героев и событий со стороны поэта, глубокими, почти философскими сентенциями. Все это, можно сказать, приводит эпос к его окончательной гибели; и от хваленого беспристрастия Гомера почти ничего не остается. Однако не нужно доходить здесь до полного нигилизма в отношении эпоса. Поэмы Гомера отличаются совершенно неповторимым и непревзойденным иронически-юмористическим изображением божественного и героического мира. Тут был создан очень тонкий художественный стиль, который весьма трудно проанализировать, но который совершенно невозможно игнорировать при анализе культурных напластований у Гомера. Сейчас же нужно отметить, что этот иронически-юмористический художественный стиль есть тоже создание ионийского эпоса и, вероятно, [114] позднейшее. Можно понять современного французского исследователя Гомера Э. Миро, который в своей книге «Гомеровские поэмы и греческая история» (т. II, стр. 421 сл.), может, несколько преувеличенно пишет:

«Гомер — не есть религиозный ум. В его произведении боги встречаются всюду, а религиозное чувство нигде. Гомеровские боги, сияющие молодостью и красотой, слишком близки людям, слишком похожи на людей, чтобы внушать верующим истинное благочестие... Эти, слишком, человеческие боги поистине не являют собою никакой большой моральной идеи».

Кроме того, гомеровские поэмы отличаются еще одной — тоже неповторимой — особенностью, это крайним развитием эпического любования вещами. Всякий эпос вообще созерцает жизнь по преимуществу как вне-личную и чисто-объективную данность, т.е. более или менее извне. Но ни один эпос в мире не дал любования вещами в таких размерах, как «Илиада» и «Одиссея», где иной раз не только десятки, но и сотни стихов посвящаются тем или другим произведениям художественной промышленности. И это относится не только к одной художественной промышленности.