Читаем Голые циники полностью

— Я тебе там в сумку конверт положил, в самолете посмотри. Поплачешь хоть, уснешь — перелет сократишь.

— Ну, спасибо.

— Отцу — привет, скажи, что отснимем специально для него дополнительные фрагменты: травести с травести, травести в слоне, слон в тра… Ну это уже слишком, даже для него.

— Ладно, прекрати…

Горров стал серьезным. Посмотрел открыто.

— Помирись с Варей. Она тебя любит. Ты-то тоже все время про нее думал.

— Я к ней сразу поеду из аэропорта.

— Это правильно. Цветы, шампанское из duty-free, раскладную «морковку».

— Я ей кольцо куплю. Попрошу выйти за меня.

— Вот это ты мужик, — Горров обнял Ричарда. — Вот это честно.

Ричард посмотрел на часы.

— Я пошел.

— Давай.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Конечно, Ричард не дождался самолета, чтобы открыть конверт, а распечатал его во время паспортного контроля. В этот момент его фотографию в паспорте сличали с подлинником. Он захохотал. Ему поставили штамп, но он продолжал стоять и смотреть. Стал грустным, а в глазах образовались слезы. В конверте были три фотографии и письмо. На первой в душе были три голые камбоджийки, прибиравшиеся у них. На второй были девочки из «Виагры». А на третьей были они с Горровым, смешно сидящие вдвоем на унитазе, и вместо того, как все люди на аналогичных фотографиях просто правдоподобно изображали процесс, они нагло его проводили. Письмо же он решил прочитать и обдумать в самолете.

Рич зашел в duty-free. Взял шампанское и долго выбирал кольцо. Взял «Cartier». Они с Варварой много раз мерялись, и он точно знал, что его мизинец — это ее обручальный палец.

* * *

— Встать, суд идет! — как-то торжественно, но одновременно пугая даже ни в чем не виновных, пронеслось по залу заседаний.

«Блядь, понеслось», — пронеслось в голове Мейерхольда.

— Мейерхольд, не волнуйся, — словно почувствовал волнение адвокат Прозорновский.

За несколько дней их совместной работы они успели подружиться и перешли на «ты», а Мейерхольд попросил адвоката называть его «Мейерхольдом». В свою очередь, Прозорновский попросил называть его просто «адвокатом».

Судья, в торжественно красивой мантии, поднялся и сел на трон. Прозорновский коротко, но уважительно поклонился.

Тот давно знал Прозорновского по работе, прекрасно понимал, что будет «мочилово», и искренно любил его за профессионализм.

Прозорновский тоже любил и уважал судей. Он уважал и «встать, суд идет», и их мантии с величавостью «на гране», их троны. Он вообще любил греческую мифологию.

— «Адвокат», а где у него эта шляпка плоская на голове? — в нервическом ожидании спросил Мейерхольд.

— Это ты фильмов насмотрелся. Голова должна быть непокрытой, — улыбнулся Прозорновский.

— Слышь, — пытался подбодрить себя Мейерхольд, — а в парике можно выходить, если судья лысый?

— Можно.

— А в бигудях?

— Ну, если только судья — женщина-склеротичка.

— А с пирсингом могут быть? Ну, чтоб из носа торчала какая-нибудь железяка?

— Из носа может торчать только меч правосудия.

Мейерхольд заржал.

Судья неодобрительно посмотрел и предложил всем сесть.

Верника в зале не было, зато была прямая трансляция на Втором канале. Свободный проход зрителей. Из-за ажиотажа, раздутого Фрайфманом вокруг процесса, в зале сидели и депутаты, и артисты, и представители международных корпунктов, и политологи… Рядовых зрителей не пустили, хоть и было объявлено открытое слушание. Говорят, что в перерыве в женском туалете видели и Аллу Борисовну, но в зале ее никто не узнал. Да и не до нее было.

На первом ряду сидел Сергей и очень нервничал. Он нервничал сильнее всех, потому что чувствовал вину за происшедшее.

После того как судья зачитала суть обвинения, выдвинутого против Мейерхольда, тому было предоставлено слово.

— Ваша честь, — Мейерхольд значимо поклонился. — Спасибо, что пришли, — обратился он к залу. — Смотрите, это будет интересно, — в телекамеру. — Я не собираюсь просить вас снизить срок — мне это просто не нужно.

Судья поправил очки, а Мейерхольд продолжил:

— Я не собираюсь просить прощения у общества и каяться за свой поступок, у вас он называется «преступление». Мне уже давно не нужно стыдиться себя, — Мейерхольд осмотрел зал. — Я помню, когда это было последний раз в моей жизни. — Мейерхольд посмотрел в камеру, а операторы стали медленно увеличивать его изображение. — Представьте себе временную базу для боевого взвода. Туалет метрах в семи.

— Обвиняемый, что вы можете сказать по существу дела?! — нетерпеливо перебил судья.

— Ваша честь, то, что я сейчас говорю, имеет непосредственное отношение к делу, я прошу вас выслушать меня!! — жестче, чем нужно, произнес Мейерхольд.

Сергей, все время ожидающий чуда, что Мейерхольда отпустят, а его отпустит, тихо прошептал: «Пиздец, Мейерхольда не остановить».

— Вы находитесь там, выдвигаясь на отдельные вылазки. И вот дорога между базой и туалетом становится простреливаемой для снайперов. Да, мои друзья от искусства, мои любимые политики, — Мейерхольд говорил спокойно и слегка улыбаясь, — да, мы срали под себя.