Читаем Голые среди волков полностью

Богорский опять пожал плечами. Что они могут сделать?.. Все занятия по военной подготовке немедленно прекратить. Оружие пусть лежит в тайниках, боевым группам не собираться. Разветвленной сети подполья затаиться. Вот все, что можно сделать. И ждать, терпеливо ждать.

Посадка в карцер состоялась без каких-либо издевательств над арестованными. Обычных жестокостей не было. Мандрак, шарфюрер карцера, только собрался завтракать – из его комнаты тянуло приятным запахом жареного картофеля. Жуя, он вышел в проход и по знаку Клуттига запер Гефеля с Кропинским в камеру. Второй кивок Клуттига означал, что Мандрака приглашают в кабинет Райнебота. Мандрак, не торопясь, пропустил обоих начальников вперед, зашел к себе, облачился в форменный китель и застегнулся на все пуговицы. Затем спокойно проследовал в комнату коменданта. Он остался стоять, хотя Клуттиг и Райнебот сели. Клуттиг нервно затягивался сигаретой. Райнебот, небрежно развалясь на стуле, сунул большой палец за борт кителя. Мандрак кончил жевать.

– Послушайте, коллега, – начал Клуттиг, – эти двое – особый случай, мы займемся ими вместе.

– Допрос – до признания, – вставил Райнебот и злобно ухмыльнулся.

Клуттиг заклинающе поднял руку.

– Ради бога, не угробьте их: они нам нужны.

Он изложил Мандраку суть дела, подчеркнув, что Гефель – ключ, который поможет раскрыть подпольную организацию. Мандрак слушал молча и только раз облизнул губы. На его мертвенно-землистом лице, изрытом множеством оспин, не отразилось ни малейшего интереса. Тупой взгляд его мрачных, тусклых глаз тоже ничего не выражал. В том, как он стоял перед начальством, чувствовалась угодливость.

Клуттиг поднялся.

– Теперь вы знаете, – с ударением сказал он, – в чем ваша задача.

Мандрак медленно засунул руки в карманы брюк и тихо спросил:

– Что же мне с ними делать?

Райнебот побарабанил пальцами.

– Приласкай их, Мандрил, приласкай! – цинично сказал он.

Мандрак искоса взглянул на Райнебота, и по его лицу скользнуло что-то вроде усмешки. Ему нравилось, когда его называли Мандрилом. В этой отвратительной кличке было что-то первобытное, устрашающее, Мандраку она доставляла наслаждение. Он говорил мало, спрашивал еще меньше. И когда Клуттиг опасливо вмешался: «Нет, Мандрил, оставьте пока обоих в покое, мы еще поговорим», – Мандрил медленно повернул к нему голову и лишь молча кивнул. Он направился к выходу, и казалось, ему трудно было вытащить из кармана руку, чтобы взяться за дверную ручку. Выйдя, он захлопнул дверь ногой и двинулся в карцер. Длинный, шириной не более двух метров коридор был постоянно погружен в полутьму. Несколько лампочек на потолке своим тусклым светом только сгущали царивший здесь сумрак. Коридор запирался прочной решетчатой дверью, а в другом конце его было забранное прутьями окошко. За массивными, окованными железом деревянными дверями камер не было слышно ни звука. Камеры располагались по обе стороны коридора, окоченелые и застывшие, как мертвецкие. Единственным живым существом здесь был бесшумно сновавший по коридору уборщик Фёрсте.

Мандрил подошел к камере помер пять и отодвинул крышку глазка. Долго смотрел он в отверстие. В камере не было ни стола, ни стула, ни тюфяка, ни одеяла. Пустой четырехугольный ящик длиной в два метра, высотой в три и шириной в полтора. Единственным инвентарем была электрическая лампочка в проволочной сетке, подвешенной к потолку. Окошко в наружной стене было забрано толстой решеткой. Мандрил отпер камеру. Гефель и Кропинский встали навытяжку. Не говоря ни слова, Мандрил схватил Кропинского за грудки и рванул его к двери. То же он проделал с Гефелем, поставив его рядом с Кропинским. Затем проверил, как стоят арестанты, и пнул обоих в коленные чашечки.

– Стоять смирно! – мрачно произнес он. – Кто шевельнется, буду бить, пока ему не станет весело.

Он вышел из камеры и подозвал к себе Фёрсте.

– Жратвы не давать.

Фёрсте выслушал приказ, стоя навытяжку.

Гефель и Кропинский замерли, словно два испуганных зверька. Они не сводили глаз с двери, ожидая самого ужасного, что могло разразиться в любую минуту. Их мысли оцепенели, только слух был напряжен до предела. Они прислушивались к лагерным шумам, проникавшим сюда от ворот. Там, за стенами карцера, все шло заведенным порядком. Как странно!..