Многие чертыхались, а некоторые смеялись в смиренном отчаянии. Снова на выход. Только теперь под дождь. Да, пошел дождь, бурлили потоки воды. Весь лагерь превратился в грязевое море. Мы снова надевали холодные лохмотья. И снова натягивали мокрую, заскорузлую обувь. Пробравшись сквозь бушующие потоки воды, мы пришли на аппельплац промокшими до нитки. Нам запретили укрываться от дождя одеялом или бумажным мешком из-под цемента. Да и чем бы они помогли? Одеяла были нужны для сна. Для сна? Наверное, скоро светает? Есть ли еще смысл возвращаться в постель? Кто знает, сколько продлится перекличка. Но вскоре последовал приказ расходиться. Одежду хоть выжимай. Промокла рубаха, промокли рваные штаны. Только бы еще поспать! Кровать была еще слегка теплой, и поры влажной, холодной кожи жадно впитывали ее тепло. Мы снова заснули. Спали, спали, пока не вздрогнули от испуга: опять просвистели к подъему или приснилось? Огляделись. Некоторые поднялись и прислушались. И тогда свисток во второй раз наполнил спальный зал:

– Вон из кроватей!

Снова на перекличку! Черт побери! Проклятье! Ну и ночка! В третий раз натягивать мокрую одежду. В третий раз выходить в туманную ночь, дождь и холод… Может хоть дождь прекратил лить? Больше не поливало. Нет! Нас встретили мелкий дождь и порывы ветра, которые насквозь пронизывали наши и без того окоченевшие тела. Снова аппельплац. Снова кричащий свет прожекторов. Снова стоять в грязи под дождем. Снова возвращаться в блоки и в кровати. А когда остаток сна украл четвертый за ночь сигнал к подъему, наступило утро. Утро среди ночи. И все же ночь закончилась. Ночь без сна. Занимался хмурый рассвет. Начался новый день. Уставшие и разбитые, дрожащие и голодные, мы столпились на аппельплаце. Нас пересчитали. Блокфюреры бранились и чертыхались. Они были бодры. После сигнала «Рабочим бригадам приступить!» начинался унылый, безнадежный день. И никто из нас не знал, переживет ли он этот день.

<p>Беглец</p>

В десять часов утра поступил приказ о сборе. Что случилось? Почему решили прервать рабочий день? Кто-то сбежал? Точно, сбежал! Рабочие отряды собрались на аппельплаце и выстроились в соответствии с нумерацией блоков. Нам приказали стоять. Стоять, пока беглеца не поймают. Это могло занять много времени. Пять или десять часов, а то и всю ночь. Заключенные не любили беглецов. Большинство из них попадались. Из-за их бессмысленной «самопомощи» тысячи вынуждены были страдать, многие умирали от последствий долгого стояния. Эсэсовцы с дубинками пустили собак по следу беглеца. Мы продолжали стоять. Пробило полдень. Голод терзал нас. Мы пытались размять ноги. К счастью, не шел дождь. Время тянулось очень медленно. Казалось, стрелки на башенных часах замерли. Один час длился вечность. Мы устали и ослабли. Все еще был полдень. Хоть бы день начал клониться к закату. Может беглеца скоро найдут? Может нам позволят вечером разойтись и не стоять всю ночь?.. Один опирается на другого. Мы поддерживаем друг друга. Некоторые незаметно опускаются на землю между стоящими товарищами. Староста блока делает вид, что не замечает. Но команда «Смирно!» заставляет всех вскочить. Шарфюрер ходит между блоками и проверяет. Все стоят навытяжку ровными шеренгами. Безупречно. Затем под предлогом «неотложных дел» он убирается в кабинет блокфюрера, и про себя мы злорадно ухмыляемся. Мы снова одни и продолжаем стоять. Который час? Пять минут назад проверяли время, а как будто пролетели часы. Вот один не выдерживает, падает вперед, и его подхватывают рядом стоящие. Ноги не держат его, он висит на руках товарищей, которые пытаются поставить его, но безуспешно – ноги не слушаются и подгибаются. Тогда они опускают его на землю и подкладывают под голову свернутую рубаху. Кто-то расстегнул ему ворот, чтобы облегчить дыхание. Черты его лица заостряются, кожа приобретает мертвенно-бледный оттенок, дышит он прерывисто.

– Этому скоро конец, – констатируют опытные заключенные.

Мы всё стоим. Прошел еще один долгий час. Мы стоим… Теперь уже несколько человек не выдержали. Даже наиболее сильные чувствуют, как затекло тело, а спина ноет, словно меж ребер воткнули нож. Болят плечи, безжизненно свисают руки. Если бы можно было сделать пару шагов, чтобы разогнать застоявшуюся кровь…

– Смирно!

Снова появляется шарфюрер. Останавливается перед одним из упавших на землю, толкает его в бок сапогом и приказывает встать. Тот пытается выполнить приказ, но он слишком слаб и при каждой попытке снова падает. Шарфюрер приказывает рядом стоящим поднять больного. Они подчиняются и подхватывают его под руки. Теперь он «стоит», а на самом деле висит и качается. Ноги подкашиваются, голова свисает на грудь. Тело оседает, и его приходится заново поднимать. Когда его пытаются поставить на ноги, он складывается пополам. Кажется, будто он сделан из резины, и в его теле не осталось костей.