Читаем Голубая ель полностью

Сопоставляя отдельные факты и моменты из жизни летчиков Кожушкиных, ясно видишь: их судьбы чем-то схожи. Но чем? И опять я возвращаюсь к разговору с Искрой Петровной. Замечу только: она не усидела дома, взяла на несколько суток отпуск и приехала в Москву. И Кожушкины-мужчины вынуждены были потесниться в своем гостиничном номере. Теперь семья была в полном сборе: Николай Алексеевич, Юрий и их наземный «инструктор» Искра Петровна. Выражаясь авиационной терминологией, «звено» оказалось на редкость дружным и «слетанным». В глаза не могло не броситься и то, с какой удивительной заботой относится Искра Петровна к своим мужчинам. Ей, жене и матери, довелось пережить многое.

— Знаете, как это ни странно, — рассказывала она, — но у моих ребят два дня рождения в году. Да, да, я не ошибаюсь. Взять нашего Юру. Он родился 22 июня. Спустя четыре года после войны. А с прошлого года днем его рождения мы считаем и 20 июля…

— Но-но, мать! Не мудрствуй! — вступает в разговор Николай Алексеевич. — Стало быть, мы вторую жизнь живем…

Искра! Какое необычное, красивое имя! В двадцатые годы было модным давать детям звучные, полные революционного смысла имена. И в облике, и в бойком характере было что-то от ее красивого имени. В конце войны комсомолка Искра Милостова добровольно приехала в Барановичи восстанавливать город. Там-то девушка-связистка и повстречала своего Николая.

Вспоминает: «Вначале я робела при виде его орденов. Все норовила на „вы“ называть. А потом привыкла».

В своих помыслах, делах, поступках дети часто повторяют своих родителей. Видимо, и Юрий унаследовал свой смелый и решительный характер от них: матери — дочери партийного работника с Урала, отца — выходца из волжских крестьян. Отсюда и горячий блеск в глазах, и упрямые складки у рта, смелость и решительность в поступках.

Рассказ Кожушкина-старшего

7 апреля 1945 года. Война шла на территории Германии. Наш 75-й гвардейский штурмовой полк блокировал вражеские аэродромы вокруг Кенигсберга. Хорошо помню тот весенний день на вражеской земле. Два вылета сделали. Предстоял третий. Мой стрелок-радист Володя Матвеев прикорнул на чехлах под плоскостью «ила». Тормошу его:

— Володя, протри глаза! Бомбы и ракеты подвешены. Сходим еще разок на штурмовку. Отоспимся после войны…

Не предполагал я тогда, что это будет наш последний вылет, что уже без нас однополчане допишут заключительную страницу боевой летописи родного полка.

…По сигналу взлетели всей эскадрильей. Набрали высоту. Видимость нельзя было назвать идеальной. Успокаивало то, что мы многократно летали к объекту штурмовки, а потому и не особенно волновались. Уже где-то на пятой минуте полета я распознал на земле ориентиры, по которым безошибочно находил вражеский аэродром. За два года фронтовой жизни я хорошо изучил повадки воздушного и наземного врага.

На штурмовку за линию фронта и обратно я никогда не летал один. Тот, кто сидел у меня за бронеспинкой, был для меня не только стрелком-радистом, но и боевым товарищем-побратимом. Сержант Владимир Матвеев за время нашей совместной фронтовой службы научился без переговорного устройства понимать меня.

…Легкое покачивание «ила» с крыла на крыло означало: заходим на цель. Бомбометание и штурмовку аэродрома провели на предельно малой высоте. Бомбы рвались настолько близко, что нашу машину качало, как на волнах. А когда освободились от смертоносного груза и сделали круг, чтобы убедиться в результатах своей работы, тут-то в нашего «горбатого» и угодила очередь снарядов немецкой МЗА.

Уже теряя сознание, я все же успел выровнять машину.

Потом уже, значительно позже, разбирая нашу посадку во вражеском тылу, мы с Володей Матвеевым пришли к выводу: от гибели нас спас лес. Вершины деревьев, на которые мы садились, погасили скорость самолета, оторвали от него все «лишнее» и тяжелое. Плюхнулись мы на заболоченный участок. А потом, израненные и контуженные, потеряв счет времени, пробирались навстречу грохочущему фронту…

И когда в День Победы по Всесоюзному радио передавали выступления летчиков Кожушкиных, отца и сына, в городе Горьком бывший стрелок-радист Владимир Матвеев с волнением сказал жене:

— Послушай! Мой фронтовой командир Николай Кожушкин говорит. Жив командир, жив! А что с ним сделается? В огне не сгорели, в воде не утонули… А сын Николая в отца пошел. Тоже летчиком стал…

Теплые слова в адрес лейтенанта Юрия Кожушкина прозвучали с трибуны комсомольского съезда, которые заставили громко забиться его горячее, привыкшее к перегрузкам сердце: «Чувство долга, любовь к авиации унаследовал от Героя Советского Союза коммуниста Николая Алексеевича Кожушкина его сын Юрий, воспитанник Черниговского авиационного училища. Когда при выполнении задания отказал двигатель его сверхзвукового истребителя, Юрий проявил исключительное самообладание, вывел машину из беспорядочного падения, посадил ее в стороне от населенного пункта. Кавалер знака ЦК ВЛКСМ „Воинская доблесть“ лейтенант Юрий Кожушкин — делегат нашего съезда…» Зал долго аплодировал летчикам Кожушкиным.