Читаем Головастик полностью

— Роланд, мой старший брат, погиб из-за Контроля, — тихо, медленно произнес Ал. — Он был старше меня всего на три года, мы были лучшими друзьями и все свободное время проводили вместе… но у него был порок сердца. Я жил с этой правдой долгий страшный год, но так и не смог смириться… А он смеялся, балагурил, ругался с родителями, едва не довел до инфаркта почтенную тетушку… А отцу было все равно. Я не мог поверить, что он позволит моему брату и своему старшему сыну умереть. Я пошел к нему в кабинет и высказал все, что о нем думаю. Но он лишь посмеялся и запер меня в комнате на две недели… Больше я ничего не пытался сделать — я уверился, что это невозможно.

Он долго-долго молчал; я уже решил, что он не будет продолжать.

— А потом наступил этот день, двадцать второе мая. И мой брат… умер, легко и просто, смеясь и балагуря, сделав один длинный шаг в кремационную камеру… Я ничего ему даже не сказал. Знаешь, я до сих пор ненавижу отца за то, чего он не сделал. Но еще больше я ненавижу себя.

Теперь мы вместе разглядывали виноградные листы; я украдкой косился на его необыкновенно бледное, взволнованное лицо.

— Я не вправе советовать, но… неужели твоя малышка Винкл, Головастик, заслужила эту смерть?..

Я с ненавистью сжал в ладони хрустящий, совершенно сухой лист и не глядя протянул ему руку.

***

К счастью, Аластор не собирался приступать к воплощению в жизнь своих планов немедленно, подойдя к стадии проработки довольно ответственно; первое, что он сделал, это вооружился "Продвинутым курсом строительного моделирования" и теперь пытался подогнать стандартный архитектурный проект под наши цели и суммы. Первый же день горячих споров обернулся страшным скандалом и выяснением, что расчетные двадцать шесть миллиардов стоит сложить пополам, чтобы получить сумму, в два раза большую; это несказанно огорчило энтузиастов, в число которых я себя не включаю.

Теперь мы днями и ночами пропадали в комнате Ала, обложившись книгами по методикам построения 3-D уточненных моделей, по расчетам составляющих бизнес-планов и по теории сервисного менеджмента — к счастью, очень неплохое образование позволяло нам хоть немного в этом разбираться. Со временем этот ужасно далекий от реальности проект увлек и меня; работать с Алом оказалось неожиданно легко и приятно. Чем занималась в эти дни Винкл, я не знаю; должно быть, пела свои грустные романсы жасминовому кусту.

Сейчас, по прошествии многих лет, меня ужасает цинизм того молодого человека, который вынашивал совершенно невероятные планы по борьбе с системой, в которой он ничего не понимал, совершенно забыв о вещах куда более близких и страшных; я до сих пор поражаюсь тому, как я мог бросить свою горячо любимую сестренку в полном и беспросветном одиночестве, поддавшись уговорам своего друга-максималиста. Даже Ал позабыл о своей большой и чистой "любви"; мы были счастливы и так, в нашем маленьком мире беспочвенных мечтаний, порождаемых больным воображением.

Да, в чем-то он был прав; возможно, даже и в своем почти безумном стремлении бороться с самой человеческой смертью. Но жизнь — не товар для продажи; она уходит тогда, когда хочет, и никто еще не взялся оспаривать существование странного рока, который еще называют судьбой.

Это продолжалось неделю: неделю странных планов, жутких расчетов, сложных моделей и беспредельной жестокости.

В понедельник, десятого сентября, мы гуляли по "дикому" парку, горячо обсуждая проблему транспортного сообщения: Ал настаивал на том, что территория должна быть полностью огорожена, а посторонние лайны внутрь допускаться не должны, я утверждал, что родственники людей, живущих в пансионате, должны иметь право посещения.

В тени облетающих деревьев царила прохлада; под нашими ногами шелестели опавшие листья. Парк был тих и сумрачен, где-то в глубине свиристела какая-то одинокая птица, — быть может, поэтому мы далеко не сразу заметили, что наша беседка занята.

Аластор резко остановился, не закончив предложения, чего за ним раньше никогда не наблюдалось.

В беседке на лавочке сидела Винкл, в своем любимом зеленом платье, с распущенными волосами, закрывающими лицо; сидела и мягко перебирала струны.