Читаем Голос полностью

Мать была неутомима. Она следила за тем, чтобы Эрленда выхаживали как следует. Подбадривала поисковые группы и сама ходила в горы. Обессиленная, спускалась с плато уже в сумерках, когда продолжать поиски было бессмысленно, и снова шла в горы, как только рассветало. Когда стало ясно, что мальчик ее, скорее всего, умер, она продолжала искать его с неменьшей энергией. Только когда наступила зима и всей своей снежной тяжестью завалила двор, а погода сделалась непредсказуемой, мать прекратила свои походы. Нужно было посмотреть правде в глаза: ребенок погиб в горах, и ей придется ждать до весны, чтобы начать поиски его тела. Каждый день она смотрела вверх на плоскогорье и иногда шептала проклятие: «Чтоб вас тролли сожрали за то, что вы взяли моего мальчика!»

Мысль о гибели брата была невыносимой, и Эрленду стали сниться кошмары, в которых он пробивался сквозь метель, тонул в снегу, подставлял свою маленькую спину вьюге и умирал под ее завывания. Он просыпался с криками, в слезах.

Эрленд не понимал, как его отец мог сидеть спокойно дома, пока другие выбивались из сил. Казалось, трагедия уничтожила его, превратила в апатичную развалину. Эрленд размышлял о силе скорби — ведь отец его был человеком стойким и энергичным. Утрата сына мало-помалу высасывала из него жизненные соки, и он так никогда и не оправился полностью.

Позже, когда все вошло в свое русло, его родители в первый и последний раз поссорились по поводу случившегося, и Эрленд узнал, что мама не хотела отпускать отца в горы в тот день, но он не послушал ее. «Ну, раз уж ты все-таки уходишь, — сказала она, — оставь хоть мальчиков дома». Он лишь отмахнулся от ее слов.

И рождественские праздники больше никогда не были такими, как прежде. Родители со временем волей-неволей примирились с трагедией. Мать никогда не напоминала отцу о том, что он не прислушался к ее советам. Отец ни словом не обмолвился о том, что в нем взыграло упрямство, когда она запретила ему идти в горы и брать с собой детей. Погода не предвещала ничего дурного, и ее опасения казались ему необоснованными. Родители решили никогда не говорить о прежних временах, как будто нарушение молчания могло оборвать связи, соединявшие их. В этом безмолвии Эрленд боролся в одиночку со всепоглощающим чувством вины за то, что он выжил.

— Почему здесь так холодно? — спросила Ева Линд, запахивая поплотнее куртку.

— Отопление не работает, — ответил Эрленд. — Что у тебя слышно?

— Ничего. Мама сошлась с каким-то отморозком. Познакомилась с ним на вечере баянной музыки в «Пивной хижине». Ты даже представить себе не можешь, что это за прощелыга. Прикинь, до сих пор бриолинит волосы, да еще начес сооружает, носит рубашку со стоячим воротничком и начинает щелкать пальцами, как только услышит по радио какое-нибудь старье типа: «Гордо плывет мой корабль…». [20]

Эрленд улыбнулся. Когда речь заходила об «отморозках» матери, которые, казалось, с каждым годом становились все ущербнее, Ева превосходила себя в язвительных комментариях.

Они снова помолчали.

— Все пытаюсь вспомнить, какой я была в восемь лет, — ни с того ни с сего сказала Ева. — На самом деле я ничего не помню, кроме дня рождения. То есть самого праздника тоже не помню, просто помню день. Я стояла на площади перед домом и думала: «Вот день моего рождения, и мне исполнилось восемь лет». И почему-то это совершенно незначительное воспоминание с тех пор преследует меня. Одна только мысль: «Вот мой день рождения, и мне восемь лет».

Она взглянула на Эрленда:

— Ты сказал, что твоему брату было восемь лет, когда он погиб.

— Мы отмечали его день рождения летом.

— Почему его никогда так и не нашли?

— Не знаю.

— Но он все еще там, на плоскогорье?

— Да.

— Его останки?

— Да.

— Восьми лет от роду?

— Да.

— Ты был виноват в этом? В том, что он погиб?

— Мне было десять лет.

— Да, но…

— Никто не был виноват.

— Но ты наверняка думаешь, что…

— Куда ты клонишь, Ева? Что ты хочешь выяснить?

— Почему ты не встречался со мной и с Синдри после того, как ушел от нас? — спросила Ева Линд. — Почему ты не пытался остаться с нами?

— Ева…

— Мы ничего не значили, так?

Эрленд не ответил и посмотрел в окно. На улице опять повалил снег.

— Ты связываешь эти два события? — спросил он наконец.

— Я до сих пор не получила объяснений по этому поводу. Мне пришло в голову…

— Что это как-то связано с моим братом? С тем, как он погиб? Ты хочешь провести параллель?

— Не знаю, — сказала Ева. — Я не понимаю тебя. Я с тобой познакомилась всего несколько лет назад, и это я тебя разыскала. Трагедия с твоим братом — единственное, что мне известно о тебе, исключая тот факт, что ты легавый. Я никогда не могла понять, как ты мог оставить нас с Синдри, своих детей.

— Я предоставил твоей матери право решать. Возможно, мне надо было проявить твердость, чтобы получить разрешение на встречи с вами, но…

— Ты не подумал об этом, — догадалась Ева.

— Неправда.

— Точно. Почему? Почему ты не позаботился о своих детях, как положено?

Эрленд молчал и смотрел в пол. Ева вытащила третью сигарету. Она встала, подошла к выходу и открыла дверь.