Читаем Голос полностью

— Ты не спеши с ответом. В поступках моих со стороны не замечалось ничего такого… как бы тебе сказать… бывал я иногда непохож на других, что ли?

— Не замечал.

— Ну, хотя бы самую малость?

— То есть как? Каждый чем-то отличается от другого… А в общем, все похожи.

— Значит, я кажусь вполне нормальным человеком?

— Ну, Евгений Ильич…

— Вот-вот, говорю же я иногда… глупость какую-нибудь…

— Все иногда говорят глупости, ничего страшного.

— Ты меня не успокаивай, мне нужно знать, мне кажется, что я кажусь нередко смешным там, где поступаю вполне серьезно. Отчего это? Я же чувствую.

— Просто ты, Евгений Ильич, мнительный человек.

— Значит, я похож на других?

— Человек как человек… А что еще?

— Не верю я тебе.

— Евгений Ильич, буду откровенным, замечал я за тобой одну странность.

— Какую?

— Ты бываешь слишком искренним человеком. Так, Евгений Ильич, жить нельзя.

— Что значит «так» и что значит «нельзя»?

— Я хочу сказать, что некоторое твое откровение не нужно и даже вредно.

— Почему ты не хочешь быть искренним? — поворачивал разговор Евгений Ильич.

— Искренним можно быть только с очень близкими людьми.

— А если и с ними не получается?

— Получится с другими.

— Да как же получится, если ты с новым человеком заранее не откровенен?

— Должен оказаться такой, с которым мне захочется быть откровенным.

— Так всю жизнь прождешь.

— Прожду.

— Ты не будешь ждать: ты же расчетливый человек.

— А ты, Евгений Ильич, не такой уж и доверчивый, — засмеялся Сивцов. — Да, я хочу быть расчетливым. И знаешь почему? Я не такой везучий, как ты. У тебя как-то все само собой выходит, стоит лишь захотеть. А мне нужно изо всех сил…

— Что-то не понимаю, — притворился Евгений Ильич, хотя отлично понял, что хотел сказать Сивцов. Только Евгений Ильич стеснялся говорить вслух. Он-то в своей исключительности, что ли, был уверен и сомневался, когда слишком уж не везло. Но даже и тогда Евгений Ильич не заглушал полностью этого чувства. Он уже меньше верил, что оно прорвется во всю силу, потому что было упущено время и того не сделаешь, хоть караул кричи. Был уверен, что призван совершить что-то особенное, ему так часто казалось и тогда, в детстве, но когда-то он свернул не на ту дорогу, зашел, кажется, слишком далеко, и выйти, как заблудившемуся в лесу человеку, нет возможности: куда ни пойдешь, везде одинаково…

Не дожидаясь, что ответит Сивцов, Евгений Ильич, довольный своим мысленным ответом, махнул рукой: это разговор бесконечный! Хотел уйти в другую комнату и заставить себя уснуть, но Сивцов вдруг спросил:

— Евгений Ильич, а когда ты вернешься?

— Куда?

— На работу. Мы ждем.

— Как это — «мы ждем»? Да я еще сам не знаю, вернусь ли?

— А мы знаем.

— Не могли же вы заглянуть сюда и сюда? — Евгений Ильич сначала ткнул себя пальцем в голову, потом в левую сторону груди.

— Заглянули, — нисколько не сомневаясь, ответил Сивцов и, сдержанно улыбаясь, смотрел на Евгения Ильича.

— И что увидели?

— Все. Решительно все. Как ты поступишь сегодня, завтра, послезавтра…

Евгений Ильич сердито дважды прошел от стола до дивана и, глядя поверх головы Сивцова, колотя себя в грудь, сначала кулаком, потом ладонью, повышая голос, сказал:

— Кто и по какому праву может заглядывать ко мне сюда и сюда. Я этого не хочу. Не же-ла-ю!

— А повод даешь.

— Какой?

— Своим поведением.

— Тогда что же получается, за мной следят, что ли?

— Ну, зачем, — улыбнулся Сивцов. — Обычное человеческое участие. А как же иначе?

— Значит, меня ждут?

— Ждут.

— Все?

— Все.

— Я бы вернулся. А теперь вот ты вмешался, и я не хочу.

— Евгений Ильич, приказа о твоем увольнении пока нет.

— Мне-то что.

— Как что? Можно вернуться.

— Все считают мой уход несерьезным?

— Конечно.

— Что же получается, серьезный человек несерьезно уволился? Это как объяснить?

— Не подумал.

— А если что-нибудь другое?

— Хоть бы и другое. Будешь же ты где-нибудь работать, так почему бы не там, где привыкли, где тебя знают.

— Я ведь еще из дому ушел. Что же мне теперь — вернуться?

— Когда ушел?

— Сегодня.

— Вернись, как будто ничего не было.

— Я что ж, ни с того ни сего из дому ушел, работу бросил? Затмение нашло, что ли?

— Бывает и затмение.

— Очень интересно. А может, на меня просветление нашло?

— Что же это за просветление, если тебе от него вред. Да и не только тебе — всем.

Евгений Ильич долго молчал, покачиваясь над столом, смотрел на Сивцова.

— Евгений Ильич, лицо у тебя побледнело.

— Знаю…

— Да нет, вот сейчас изменилось. Ты не болен?

— Нет.

— А сердце?

— Работает, как часы.

Евгений Ильич, не глядя, почувствовал, как у него подрагивают пальцы, и, чтобы этого не увидел Сивцов, положил руки на колени, холодно, как о чем-то постороннем, подумал: «У меня руки никогда не дрожали…»

— Евгений Ильич, спать. Третий час.

— Спи, если хочешь. Я и днем высплюсь, я теперь человек свободный.

— Ложись-ка, Евгений Ильич. А завтра возвращайся домой.

— Ты считаешь, мне нужно вернуться?

— Конечно.

— Так будет лучше?

— Ну, а тебе-то самому что кажется?

— Мне как будто бы все равно…

— Да что у тебя случилось дома? Поругались?

— Вроде бы нет. Так, пустяки.

— Ну и возвращайся! Спать будешь?