Читаем Голем 100 полностью

Гретхен отпустила всю прислугу, бросив отрыви­стое приказание убираться и переночевать, где хотят. Стоя в дверях, она по головам считала, когда они выхо­дили, недоумевающие и глубоко огорченные. Она за­хлопнула дверь и огляделась: видела она так же хорошо, как и всегда.

— Лживый ублюдок, — гневно прошипела госпо­жа Нунн и принялась метаться по квартире: что же, урок получен и усвоен — личные отношения всегда подведут. Она вела себя как сущая дура. Но почему, во имя всего святого, Блэзу понадобилось Пустить ей кровь? Милосерднее было бы просто убить ее. Не пыта­ется ли он довести ее до самоубий...

Она ударилась обо что-то с такой силой, что ее от­бросило. Еле удержавшись на ногах, уставилась на ту

3 Миры Альфреда Бестера, т. 3

преграду, которую не заметила в ослепляющей ярости, — это был позолоченный клавесин.

— Что это... У меня нет никакого клавесина, — изумленно прошептала Гретхен, — откуда он тут...

Она шагнула к инструменту, чтобы потрогать его и убедиться, что ей не померещилось; на ходу снова вре­залась во что-то, пошатнулась и вцепилась в это «что- то». Это была спинка ее собственной кушетки с пуши­стой обивкой. Гретхен в смятении озиралась — у нее не было такой комнаты в квартире. Позолоченный клаве­син? Яркие полотна Брейгеля на стенах? Резная дубовая мебель? Двери с готической резьбой? Ворсистые шел­ковые занавеси на окнах?

— Это же квартира Раксонов, этажом ниже. Я знаю ее, я там бывала. Значит, я вижу то, что сейчас видят они... Выходит, это правда? Боже мой! Неужели он не обманывал меня?!

Она закрыла глаза, но как сквозь дымку продолжала видеть квартиру Раксонов. А позади теснились все бо­лее смутные, уходящие вдаль картины других жизней: комнаты, улицы, люди, сумбур движений, форм, цвето­вых пятен. Раньше ей тоже показывали это кино при закрытых глазах, но она всегда считала свои видения абсолютной зрительной памятью — весьма полезным качеством, необходимым при ее блестящей работе с психодинамикой реального мира. Теперь же она узнала правду.

Ее снова начали сотрясать рыдания. Она ощупью добралась до кушетки и в отчаянии рухнула на нее.

— Боже, Боже мой! Боже мой! Я урод! Лучше бы мне умереть...

В конце концов истерика отпустила, Гретхен вытер­ла глаза, к ней вернулась отвага, и она решила, что спра­вится с осознанием своего уродства. Трусихой она ни­когда не была. Но когда она открыла глаза, ее ждало новое потрясение: она ясно увидела свою гостиную — только все предметы в ней были теперь в серых тонах. А еще она увидела господина Хоча, который стоял в дверях, приветствуя ее стеклянной улыбкой.

— Блэз?..

— Мое имя Хоч. Можешь называть меня господин Хоч, крошка.

— Блэз! Бога ради! Не меня! Ты не мог выследить меня! Я не оставляла за собой запаха смерти!

— Я помню, дорогая моя, что мы уже встречались, но боюсь, что позабыл, как тебя зовут. Меня занимали более важные материи, сама понимаешь. Довольно не­ожиданно — вдруг ты тоже преисполнилась важности для меня.

— Я Гретхен. Гретхен Нунн. И у меня нет жажды смерти.

— Приятно возобновить наше знакомство, Грет­хен! — Его учтивость отдавала хрустальным звоном. Он сделал один шаг по направлению к ней, потом другой.

Она вскочила и заслонилась кушеткой.

— Послушай же, Блэз, ты вовсе не господин Хоч. Нет никакого Хоча — ты доктор Блэз Шима, знамени­тый ученый. «Ароматические углеводороды» и... и... Ты главный химик-парфюмер компании «ФФФ», создатель множества самых модных духов...

Продолжая отвечать ей морозной улыбкой, госпо­дин Хоч начал опустошать свои карманы: вынул верев­ку со скользящей петлей, лазерный резак, маленький распылитель с ярлычком CN[7], блеснувший скальпель, старинный пистолет калибра восемь миллиметров, по­мещающийся в ладони. Аккуратно разложил все это на журнальном столике возле кушетки.

— Блэз, — умоляла она, — я Гретхен, твоя Гретхен из Гили. Мы уже два месяца любовники, ну вспомни же. Ты сегодня сказал мне о глазах. О том, что я слепая. Ты же не мог это забыть!

— Разные люди хотят умереть по-разному, — заду­шевно сообщил господин Хоч. — Это в конце концов, последнее з их жизнях решение, и они имеют право на некоторую разборчивость. Я и пытаюсь предоставить обилие возможностей. Посмотри, дорогая моя, что тебе больше нравится? Можешь не торопиться. Не бойся. Я помогу тебе расстаться с жизнью. Возьму все хлопоты на себя.

— Езус-Мария, Блэз! У тебя в голове помутилось! Ты в отключке, в фуге! Раздвоение личности...

— Если предпочтешь веревку, то мы найдем, куда ее понадежней прицепить, что-то способное выдер­жать... около пятидесяти пяти килограммов, верно? Ес­ли хочешь свернуть себе шею, я подставлю стул, чтобы ты могла с него спрыгнуть, А если тебе по душе медлен­ное удушье, то я помогу тебе — свяжу руки. Я исполню любое твое желание.

— Блэз, ты одержим безумцем, которого неудер­жимо влечет феромон, но я не оставляла запаха само­убийцы! Как я могла!