Читаем Гоголь полностью

В. Г. Белинский в статье "Горе от ума" (1840) отмечал: "...На что нам знать подробности жизни городничего до начала комедии? Ясно и без того, что он в детстве был учен на медные деньги, играл в бабки, бегал по улицам и как стал входить в разум, то получил от отца уроки в житейской мудрости, то есть в искусстве нагревать руки и хоронить концы в воду. Лишенный в юности всякого религиозного, нравственного и общественного образования, он получил в наследство от отца и от окружающего его мира следующее правило веры и жизни: в жизни надо быть счастливым, а для этого нужны деньги и чины, а для приобретения их взяточничество, казнокрадство, низкопоклонничество и подличанье перед властями, знатностию и богатством, ломанье и скотская грубость перед низшими себя. Простая философия! Но заметьте, что в нем это не разврат, а его нравственное развитие, его высшее понятие о своих объективных обязанностях: он муж, следовательно, обязан прилично содержать жену; он отец, следовательно, должен дать хорошее приданное за дочерью, чтобы доставить ей хорошую партию и тем, устроив ее благосостояние, выполнить священный долг отца. Он знает, что средства его для достижения этой цели грешны перед Богом, но он знает это отвлеченно, головою, а не сердцем, и он оправдывает себя простым правилом всех пошлых людей: "не я первый, не я последний, все так делают". Это практическое правило жизни так глубоко вкоренено в нем, что обратилось в правило нравственности; он почел бы себя выскочкою, самолюбивым гордецом, если бы, хоть позабывшись, повел себя честно в продолжение недели. Да оно и страшно быть "выскочкою": все пальцы уставятся на вас, все голоса подымутся против вас; нужна большая сила души и глубокие корни нравственности, чтоб бороться с общественным мнением. И не Сквозники-Дмухановские увлекаются могучим водоворотом этой магической фразы - "все так делают" - и, как Молоху, приносят ей в жертву и таланты, и силы души, и внешнее благосостояние. Наш городничий был не из бойких от природы, и потому "все так делают" было слишком достаточным аргументом для успокоения его мозолистой совести; к этому аргументу присоединился другой, еще сильнейший для грубой и низкой души: "жена, дети, казенного жалованья не стаёт на чай и сахар"".

Реплика Г. квартальному перед встречей мнимого ревизора: "Смотри! не по чину берешь!" комически ранжирует взятки. Добродетелью становится чувство меры в этом интимном и не самом благородном процессе, которое в идеале должно быть равно свойственно как берущему, так и дающему. Самому Г. кажется, что уж он-то неукоснительно следует этому святому правилу и вполне "по чину" дает тысячи рублей ассигнации "ревизору" Хлестакову, то ли сенатору, то ли новому генерал-губернатору. Когда же в финале выясняется, что Хлестаков не ревизор вовсе, Г. корит себя "Акимом простотой": давал-то он явно "не по чину".

ГРИГОРЬЕВ Аполлон Александрович (1822-1864), поэт и критик, в 1850 г. ставший главным редактором журнала "Москвитянин". По поводу выхода гоголевских "Выбранных мест из переписки с друзьями" напечатал в 1847 г. восторженную рецензию, в виде цикла из четырех статей, в "Московском городском листке" "Гоголь и его последняя книга".Г. так прокомментировал обстоятельства появления этой рецензии в "Кратком послужном списке на память моим старым и новым друзьям": "Вышла странная книга Гоголя, и рука у меня не поднялась на странную книгу, проповедовавшую, что "с словом надо обращаться честно". Вышла моя статья в "Листке", и я был оплеван буквально именем подлеца Герценом и его кружком".

В своих воспоминаниях "Мои литературные и нравственные скитальчества" (1862) Г. говорил о Петербурге, в котором ему довелось жить, как о "гоголевском Петербурге", Петербурге "в эпоху его миражной оригинальности, в эпоху, когда существовала даже особенная петербуржская литература..." По мнению Г., "все новое и живое" в русской литературе началось именно с Гоголя. В статье "Гоголь и его последняя книга" Г. утверждал, что в "Выбранных местах из переписки с друзьями" автор "выступил только как мыслитель, правда, слабый, однако как мыслитель-художник, с теми вопросами, которые развивал он как художник-мыслитель; выступил, не скрывая ни перед кем своего болезненного настройства, придавая важность жизни своей, которая привела его к известному разрешению вопросов... И для нас важно не столько то разрешение, которое представляется ему успокоительным, сколько созерцание того пути, по которому он дошел до него. Ужели явление столь знаменательное, столь сильно возбуждающее раздумье не представляет для критики никакой другой обязанности, как только указывать перстом на те места в книжке Гоголя, которые, особливо взятые отдельно, представляют явную, для всех наглядную нелепость?"