Читаем Годори полностью

Он ясно увидел перед глазами на залитой солнцем скамье тщедушного старца с белой, как снег, головой: старик греется на припеке, обветренные руки лежат на коленях спокойно, неподвижно, как два любящих тепло прирученных зверька. Воротник обтрепанного пальто поднят, но ему все равно холодно, ибо отсюда так далеко его родина! Она осталась где-то в другом мире, в иных астрономических и географических координатах… Его глаза увлажнены старческой слезой, предвещающей близость конца, а он греется на весеннем солнце, раздувает уголек надежды в сердце и развлекается созерцанием детишек, бегающих вокруг бассейна. По водной глади плавает не мусор, как здесь, в Верийском саду, а скользят разноцветные игрушечные яхты с пестрыми парусами, за которыми с одинаковым интересом наблюдают хорошенькие шаловливые дети и их милые, жизнерадостные гувернантки… «Еще одна весна», — думает пригревшийся на солнце старик, беднейший из эмигрантов и в то же время хранитель сокровищ исчезнувшей страны, собранных за сорок столетий. В надежде на завтрашний день он терпит день нынешний ради спасения прошлого. А Элизбар в отличие от него даже не знает, каково его поручение, что ему спасать и сохранять здесь, на родине, и осталось ли, что спасать… Разве Элизбар не готов подобно Эквтиме быть распятым на Голгофе родины, но ему никто не вручал ключей от сокровищницы и никто не указал, где она. Эквтиме поручили — он принял поручение и во исполнение отрекся от всего… Если Элизбар — писатель, то Эквтиме был видный ученый, привычный к аудиториям, кафедрам, залам заседаний и книгохранилищам, однако, когда судьба вручила ему клад разоренной отчизны и толкнула на усеянную терниями ненадежную тропу эмиграции, он преобразился в сурового и неподкупного стража при деревянных ящиках, в которых хранилась душа родины. В феврале двадцать первого он сумел пронести мимо жадных лап старшего Раждена Кашели многажды уничтоженные и все-таки бессмертные сорокавековые сокровища своей родины, спасенные радением обезглавленных царей и цариц с истерзанными грудями. Его супруга вечерами играла на фортепиано в каком-то синема, создавала «музыкальный фон» для немых лент, но тех грошей, которые платил ей владелец кинотеатра, не хватало, чтобы платить за хранение ящиков с сокровищами. Они завели козу и козьим молоком поддерживали старческие силы. Жена играла на фортепиано, а муж пас козу на изумрудных левильских лугах. Владелец миллиардов сделался козопасом. Да за любой, даже самый маленький предмет из той сокровищницы он мог бы купить остров в Тихом океане и, целый день полеживая в гамаке, листать старинные фолианты, а полуголые смуглые дикарки обмахивали бы пальмовыми ветвями его лоб, изборожденный глубокомысленными морщинами… Но подобное святотатство и в голову не приходило. Разумеется, сказочное богатство давало возможность осуществить немало полезных патриотических дел — хотя бы издать учебник родной речи для населения турецкой Грузии и ферейданских грузин[7], не говоря уже о физическом спасении вырождающейся эмиграции, — но ни грузинский Ной, ни эмигрировавшее правительство в полном составе не могли заставить его изменить долгу. Для него заколоченное в ящиках сокровище было реальным спасением, олицетворяющим исчезнувшую из реальности страну.