Читаем Год за год полностью

Победивший на псевдовыборах Саакашвили раздавал сегодня армии американские автоматы — взамен калашниковых: “Прощай, старое оружие, да здравствует новое!” И открыто пообещал полный переход армии на американское обеспечение.

В СПб. восьмидесятилетний учитель Ник. Влад. Белоусов, возвращаясь из школы вечером, присел на лавочку и потерял сознание. До утра к нему не подошел никто, кроме вора-карманника, укравшего кошелек и мобильник. Умер от переохлаждения.

Русские батюшки (можно даже сказать, Московская Патриархия в целом) мыслят христианство национально — оно и есть для них православие. И все милые суеверия, обычаи (так аппетитно описанные Шмелёвым) — все это его неотрывная составная. Для Д. С. — все это дикость, обскурантизм, варварство. Задача парижской православной школы как раз очистить Церковь и христианство от национальных наслоений… Крещенская вода, крашеные яички — вызывают в нем полуподсознательный брезгливый испуг.

19 января.

Мартемьяново, Апрелевка (там обед с вымирающим, кажется, видом русских: Ирина, Илья, моя бывшая теща Клавдия Макаровна), Афинеево — всюду полно прихожан с банками, бидонами и бутылками — в Крещенскую воду верят все. Возвращался от Паши Крючкова в темноте и по гололеду.

Завтра в это время буду уже лететь в самолете.

20 января, воскресенье.

Напоследок побаловал снег — полдень. За окном бороды старых елей под снегом.

22 января, вторник. Париж.

Самолет позавчера задержался на 2 часа. Уже в начале ночи пошли с Н. на Клиши в “Веплер”. Ресторан был пуст, закрыт, но все-таки официант пустил нас на застекленную террасу и ловко накрыл на стол.

Демократия по-украински.

Выйдя от президента, прямо в приемной подрались министр МВД и мэр Киева. Один ударил другого по колену, “которое болит еще со времен Майдана”. Другой дал сдачи “по тому месту, которым гордятся мужчины”. Гоголь-то, оказывается, в своих сатирах не обличитель — пророк. Сам язык тут почти что гоголевский, хотя и чуть-чуть слабее.

23 января.

Встреча со Струве.

Потом шел нижней набережной вдоль Сены, и под аркой моста играл (было уже темно) отличный саксофонист. Сравниваю невольно две реальности: эту и ту, откуда три дня назад. Эта, честно сказать, намного лучше: ни грязи, ни мата, ни постсовковой гнили окрест. Эта — мирволит тебе. Та — словно

с трудом тебя терпит.

Где-то закаты с зорями

в смычке средь бела дня

и дом, заселенный хворями,

поджидающими меня.

Это как же я любил когда-то Россию, что в 1990 году так легко и просто все тут бросил и к ней вернулся?

“Наш разум почти всегда обманывает нас меньше, чем все другие софисты” (Руссо. Через 40 лет стал перечитывать “Новую Элоизу”).

Одна швейцарка отправилась в Россию в 70-е гг. с одной целью — пострадать. Мол, хочу на собственном примере узнать: что же это такое — страдание. Сойдясь с богемным алкоголиком, я думаю, она вполне узнала это (в пропорциональной ее возможностям мере).

27 января, воскресенье.

Вчера вечером были у нас в гостях две французские пары. Вполне милые, интеллигентные (Жан в начале 90-х был представителем Международного валютного фонда в Москве). Слово за слово — вспомнили бомбежки Сербии. “Европа уже допустила одного диктатора, уничтожившего евреев, цыган. Она не могла допустить, чтобы теперь произошел еще и геноцид албанцев” (Т. е. Милошевич — второй Гитлер.) Каким же образом так крепко вложили европейцам (да и не им одним — вот и Иосифу Бродскому) в головы эту несусветную туфту, что они и по сегодня одобряют бомбежки Белграда, древних монастырей Косова? Неужто албанцы одни придумали весь этот убойный спектакль? Нет, ведь кто-то им подсказал. Как-то инсценировали то, что стало для мирового обывателя-гуманиста неотразимым аргументом — в пользу разгрома Сербии.

Дура Европа с упорством, достойным лучшего применения, роет себе могилу.

28 января, 820 утра.

Сейчас сон: маленькая тусклая фотография какого-то зэка. Объясняют: это младший брат Федора Сологуба по прозвищу Пенсик. Оставил короткую записку-воспоминания. Скончался в лагере.

“В тебе есть одновременно все, что ведет к богатству, и все, что внушает к нему отвращение. <…> Долг каждого — любить родину, быть неподкупным

и смелым, хранить ей верность, даже ценою жизни” (Руссо).

Но в том-то и дело, что “ценою жизни” (жизней!) оплачивается не любовь, часто — к Родине, а продление власти негодяев, стоящих у ее руля. Жертвовать жизнью для Родины — благо; ради них — глупость: не стоят они не то что “твоей жизни”, но даже выеденного яйца.

“Личные добродетели часто бывают еще возвышеннее, когда человек не стремится к одобрению окружающих, но довольствуется лишь собственным своим свидетельством”.

Под коммунистами нам казалось, что жить среди “обычных грехов” человечества (карьеризм, трусость, стяжательство и проч.), но без марксистской советской идеологии — вот счастье. (Об этом писала, в частности, Н. Я. Мандельштам — об этом они мечтали с Осипом в беспросветное советское время.)

Но вот идеологии этой нет — а гадость существования, кажется, только усугубилась.