Читаем Год вольфрама полностью

Я смотрел в зеркало, и это не доставляло мне удовольствия, лицо человека, с черными точками въевшейся в кожу ртути, мне не нравилось, но, в конце концов, стоит ли из-за этого волноваться, мне просто хотелось поговорить с ним, единственным другом, которому я полностью доверял, обсудить столь серьезный шаг, как побег; если тебе дали первую пришедшую в голову фамилию — Эспосито, в графе отец у тебя стоит прочерк, а матери ты в глаза никогда не видел, то у тебя могут еще быть друзья, но откуда взяться родственникам? Обременять же столь деликатным делом, как побег, людей, ставших тебе родными, было бы неуместно, хотя я и надеялся, вернее, таил в глубине души робкую надежду, что они по-прежнему любят меня, просто у них самих сейчас проблем хватает, особенно с тех пор, как я оказался, пусть не по своей воле, по другую сторону баррикад, за все это время я не написал им ни строчки, наверно, они считают меня погибшим на поле боя. Мое генеалогическое дерево совсем карликовое, а моя родословная начинается с того момента, когда меня, завернутого в голубое одеяльце, нашли у дверей аптеки дона Анхеля, ставшего моим крестным отцом, ангельской доброты человек, впрочем, как и Виторина, его служанка и моя молочная мать, да, у такого карликового дерева корней не сыщешь, может, еще будут ветви, кто знает, в конце концов, какая разница, была ли моя мать б… или маркиза, только почему она не любила меня? Мне все равно, чем она занималась и как жила, но почему она меня не любила, да что там, сейчас не время об этом думать, я, что называется, влип, даже если мне и скостят срок, раньше сорока лет отсюда не выбраться, когда тебе двадцать пять, страшно подумать о тридцати, а уж сорок — все равно что смерть, зачем живому трупу свобода? Безносая пощадила меня, весь батальон имени Ленина избежал смерти, кроме офицеров, их расстреляли как предателей родины, те, кто предали, те и расстреляли, здесь в лагере были некоторые товарищи из нашего батальона, они переписывались со своими семьями, но я никогда не просил их передать что нибудь на волю и ни от кого не получал вестей, кто мне мог писать? Я один как перст во всем мире, степной волк, бешеный в своем одиночестве. Только бешенство тебя и спасет, в нем твоя сила, иначе не убежать. Мы строили железнодорожный мост на участке между двумя деревнями: Мора-де-Рубьелос и Рубьелос-де-Мора, ну прямо сиамские близнецы, а не деревни, кругом каменистая пустыня, налево — один близнец, направо — другой, смотря куда станешь лицом, по ночам воют мои братья, степные волки, работа не очень тяжелая, не надорвешься, трое заключенных крутят рукоятку ворота, поднимающего деревянные балки, сил у всех троих, что у одного вольного, производительность никого не интересует, более дешевой рабочей силы на свете не сыщешь, мы работаем за похлебку и за нары, даже пользуемся относительной свободой перемещения, вокруг все равно ни души, ни дома, только степь и волки, на двести рабов всего двенадцать охранников, большинство из нас находит забвение в вине, пятьдесят септимов литр, но я в рот не брал ни капли, раз я решил бежать, мне нужна светлая голова и сильные мускулы, через товарищей по несчастью до меня доходили кое-какие слухи, один из наших получал письма от родителей из Ла-Баньеса, и эти слухи укрепили меня в принятом решении.

— Слушай, в Бьерсо все с ума посходили с этим вольфрамом, прямо под ногами валяется, бери не хочу. Вмиг разбогатеть можно.

— А что такое вольфрам?

— Не знаю, только идет он на вес золота. Говорят, что там целые горы вольфрама.

— Он что, ничей?

— Кто хочет, тот и берет.