Читаем Год вольфрама полностью

И видимо, не только дело случая, что именно они, «вольные старатели», организовавшие артель, которая вышла из-под контроля «газовиков», сбывают сырье представителю союзников. Пусть это делается скорее по необходимости, нежели вследствие сознательного выбора, пусть, в конечном итоге никаких реальных плодов это все равно принести не может, как читатель сам в этом убедится (как раз эта линия романа построена по законам шпионского детектива, тайны которого в предисловии раскрывать не принято). Само наличие союзников, другого фронта, другой, великой, войны открывает перед «локальной» войной за сохранение лучших человеческих качеств в мире насилия и зла историческую перспективу, утверждает конечную победу добра и смысла над жестокостью и абсурдом.

Однако социально-нравственными и — шире — историческими проблемами противостояния насилия и человечности не исчерпывается содержание романа Герры Гарридо. На равных нравах с историей в него входит легенда. Входит не в качестве словесной иллюстрации, а как живая, действенная сила, накладывающая отпечаток на характер и судьбу героев. Вот Злой Поусада приносит домой обломок тяжелого черного камня, и его мать, восьмидесятилетняя донья Ода, вопреки очевидному, утверждает: «Это не вольфрам, это — золото». И в который уже раз рассказывает легенду о трех сундуках, скрытых в пещере, там, где поднимаются вверх две скалы, похожие на женские ноги: в одном золото, в другом — сера, в третьем — нет ничего. Нашедший золото станет богат, нашедший серу попадет в ад на вечные муки, а нашедший пустоту ни в жизни, ни в смерти не сможет обрести покоя.

На первый взгляд это просто старая сказка, получившая, правда, свою аналогию в современности, но берущая начало в глубине веков: гора, о которой идет речь, изрыта штольнями, от подножия до вершины промыта «рабами Рима», добывавшими золото для империи. Но вот предприимчивый искатель вольфрама Ховино уговаривает старуху показать тайник. Поиски обставляются с особой торжественностью: ехать нужно процессией, вознося молитвы, непременно верхом и непременно перед неминуемым дождем, иначе ничего не выйдет и нужное место не откроется. Все условия скрупулезно выполняются, легенда разыгрывается и — претворяется в жизнь, обращается в действительность.

Приглядимся к старинному костюму доньи Оды, в незапамятные времена подаренному ее бывшей хозяйкой, графиней: сначала шляпа с высокой тульей и длинный шлейф амазонки кажутся нелепыми, смешными, затем фантастический наряд органически сливается с претворенным в реальность мифом. Переодевание, костюмирование встречаются еще в одном эпизоде — когда главный герой и его невеста, любовь к которой оказывается невозможной, немыслимой, находят на чердаке старинные костюмы своих предков. Переодевшись в них, они как бы уходят из обыденного, закрепленного во времени мира, где ничто не зависит от их воли и где их чувство встречает ничем на первый взгляд не объяснимую враждебность самых близких людей. Единичный, исторически детерминированный, полный условностей, ограничений и несвобод мир повседневной реальности соприкасается, иногда вступает в противоречие с миром легенды, мифа — множественным, прихотливым, дающим право выбора. Сосуществование двух миров пронизывает всю художественную ткань произведении: реалистические, норой до натурализма доходящие сцены, образы, традиционные для испанской классической литературы (как, например, лиценциат фармакологии дон Анхель Сернандес, чья эгоистическая, происходящая от душевной лени «доброта» в конечном итоге приносит только несчастья окружающим его людям), соседствуют с крылатым львом или чудовищных размеров удавом, которые в системе романа вполне реальны и являются столь же весомыми символами истинной любви или же корысти, зла и насилия, как, скажем, цветущее дерево или окровавленная ореховая палка, выброшенная из окна жандармерии.