Читаем Год вольфрама полностью

Меня никто не ждал, я был одинок, самое страшное в жизни человека — одиночество, говорят, еще страшнее не иметь возможности побыть одному, не могу сказать, не испытал; не знаю, сколько бы я стоял так, глядя на виноградники, если бы мимо не проезжал на своем грузовичке Овидио, перевозивший багаж из Тораля в Какабелос, он сильно постарел, больше даже, чем его допотопный «форд», но я его сразу узнал.

— Подбросите в Какабелос?

— Ты кто? Знакомое лицо, черт возьми, никак не вспомню.

— Аусенсио.

— Ах ты боже мой! Хосе Эспосито, приемный сын Виторины Гальярдо из Килоса, садись, парень, садись! А где твои вещи?

— Я налегке.

— Сколько воды утекло! Ты откуда, если не секрет?

— Секрет. Я и сам не знаю, откуда я.

Мой ответ сразу отбил у него охоту разговаривать, я залез в кузов, примостился между двумя тюками, и мы больше не обмолвились ни словом, не помню даже, сказал ли я спасибо, когда он высадил меня на площади, волнение овладело мной, нервы были напряжены, я стоял в центре небольшого прямоугольного скверика с оградой, увенчанной четырьмя каменными шарами, нелепыми, но полными очарования незабываемых воспоминаний детства, на эти шары карабкались целые поколения мальчишек, а напротив стояла, как и семь лет назад, аптека, огромная вывеска, колонны у входа, в витрине все та же гигантская бутыль с ползающими пиявками, — они-то хоть новые? — в детстве я их боялся, а когда подрос, сам ездил на велосипеде за ними на берег реки Куа, — а кто еще поехал бы? — довольно долго я стоял в нерешительности и все-таки вошел, аптека, как обычно, была пуста, погруженная в уютный полумрак, все как прежде, и этот запах, который я вдохнул полной грудью, здравствуй, сказал он мне, добро пожаловать домой, здесь и в самом деле был мой дом до того проклятого дня, когда меня увезли на грузовике вместе с другими парнями, а Лусиано остался, его мозги растеклись по асфальту, незабываемый запах: смесь камфары, рыбьего жира и всяких экстрактов, сильнее всех запах сахарных сиропов, Хуан Социалист говорил, что сахар — единственное лекарство бедных, а я ему рассказал про лекарства, которые готовил мой приемный отец дон Анхель, он все умел делать, от настойки из опиума до болеутоляющих таблеток, у него был сердечный эликсир экстра-класса для богатых и другой для бедных, вся разница заключалась в цене, у тех, кто может платить, я беру дорого, а у кого нет ни гроша, тем даю даром, к сожалению, чем дороже лекарство, тем оно лучше действует, люди сошли с ума, все, на чем нет ярлыка с ценой, ничего не стоит, например, чего стоит сейчас дружба, говорил дон Анхель; недаром он разорился, но ни разу в жизни не попрекнул меня куском хлеба; я стоял в аптеке во власти воспоминаний и дрожал, следом за воспоминаниями появился и дон Анхель собственной персоной, он возник как призрак из-за портьеры, увидев меня, он застыл, не в силах произнести ни слова, а потом раскрыл свои объятия, никогда в жизни еще не было так хорошо.

— Ты! Неужели это ты? Слава богу, какое счастье, какое счастье!

Я не мог говорить, в горле стоял ком, у него тоже были мокрые глаза, и тут я не выдержал и разревелся как сопливый мальчишка, я в нем не ошибся, нас не связывали кровные узы, но именно в этот дом я должен был и хотел вернуться, на нем тот же халат, пропахший йодом, все с теми же пятнами, я ощутил трогательную нежность, здесь ничего не изменилось, он по-прежнему любит меня, все те же скляночки и фаянсовые ступочки на бесконечных полках, этикетки, сигнатуры, ярлыки, наклеенные на красивые керамические банки. Herba mercuriales. Ol animale foetid. Opium. Sangre draco. Gom tragacanta. Hipofosfitos Salud[3]. Очутившись посреди этого огромного множества лекарств, невольно думаешь о том, сколько мужества должен иметь человек, чтобы испробовать все это на себе самом, у дона Анхеля хватало мужества даже лечить других своими отварами и настойками, откуда он понабрался этой мудрости? я восхищался им, любил его, все было как прежде, только сам он постарел, когда я видел его в последний раз, у него была темная, аккуратно подстриженная бородка, полные, четко очерченные губы, сейчас я обнимал седого человека с морщинистым лицом, усталыми глазами, запавшим ртом, длинной небрежной бородой, как будто прошло не семь лет, а целая жизнь.

— Мы уж не надеялись увидеть тебя живым и все же верили в чудо, иди сюда, проходи скорей, рассказывай.