Она схватила кухонные ножницы и отчекрыжила свои длинные волосы прямо у шеи. Звук был, как будто открывают застежку-«липучку», — сухой, царапающий. Волосы она бросила на столе посреди комнаты.

Потом взяла меня за руку, выволокла из квартиры и потащила вниз по лестнице. Люцерна никогда не выглядывала из дому после захода солнца из-за пьяных и нариков на улицах, грабителей и плебратвы. Но сейчас она словно раскалилась добела от гнева: тронь ее — и тебя долбанет током. Прохожие расступались, словно мы были заразные, и даже «косые» и «черные сомы» нас не тронули.

Мы несколько часов шли через Сточную Яму, потом через Отстойник, потом через плебсвилли побогаче. Мы шли, и дома вокруг становились новее и лучше, а толпы на улицах редели. В Большом Ящике мы взяли солнцетакси. Проехали Гольф-клуб, потом большой пустырь и наконец остановились у ворот охраняемого поселка «Здравайзера». Я так давно его не видела, что была как во сне, когда оказываешься в незнакомом и все же знакомом месте. Меня вроде как подташнивало — может быть, от возбуждения.

Прежде чем мы сели в такси, Люцерна растрепала мне волосы, размазала грязь по своему лицу и разорвала себе платье.

— Зачем это? — спросила я.

Но она не ответила.

У ворот «Здравайзера» за окошечком сидели два охранника.

— Документы? — спросили они.

— У нас нет документов, — ответила Люцерна. — Их украли. Нас похитили силой.

Она оглянулась, словно боялась, что за нами кто-то следит.

— Пожалуйста… впустите нас, скорее! Мой муж… работает в отделе нанобиоформ. Он вам скажет, кто я.

Она заплакала.

Один охранник потянулся к телефону, нажал кнопку.

— Фрэнк, — сказал он, — с главных ворот беспокоят. Тут у нас женщина — говорит, она ваша жена.

— Нам понадобятся мазки с внутренней стороны щеки, для коммуникабелей, — сказал второй охранник. — Тогда вы сможете побыть в комнате ожидания, пока вас проверят на биоформы и подтвердят личность. К вам скоро подойдут.

В комнате ожидания мы уселись на черный виниловый диван. Было пять утра. Люцерна взяла журнал. «НоваКожа, — было написано на обложке. — Зачем мириться с дефектами?»

Люцерна принялась его листать.

— А нас похитили силой? — спросила я.

— Деточка моя! — воскликнула она. — Ты не помнишь! Ты была еще маленькая! Я не стала тебе говорить — не хотела пугать! Они могли сделать с тобой что-нибудь ужасное!

Тут она опять заплакала, еще сильнее. Когда пришел какабэшник в биоскафандре, у нее все лицо было в потеках.

39

Старая Пилар говорила: «Осторожнее с желаниями, они сбываются». Я вернулась в охраняемый поселок «Здравайзера» и снова увидела отца, как мечтала когда-то. Но все кругом было как-то не так. Вся обстановка нашего дома — поддельный мрамор, мебель под старину, ковры — казалась какой-то нереальной. И пахло непривычно — словно дезинфекцией. Мне не хватало лиственного запаха вертоградарей, запаха готовящейся еды, даже острого уксусного душка; даже фиолет-биолетов.

Фрэнк — мой отец — ничего не менял в моей комнате. Но кровать с балдахином и розовые занавески словно съежились. И еще мне теперь казалось, что все это — для маленьких. И у плюшевых зверей, которых я когда-то так любила, были мертвые стеклянные глаза. Я запихала зверей поглубже в стенной шкаф, чтобы они не смотрели сквозь меня, как будто я тень.

В первую ночь Люцерна наполнила для меня ванну с пеной, которая пахла искусственными цветами. Рядом с большой белой ванной и белыми пушистыми полотенцами я почувствовала себя грязной и еще вонючей. От меня кисло воняло землей — неперепревшим компостом.

И кожа у меня была синяя: из-за красителя, которым вертоградари красили одежду. Я никогда раньше этого не замечала, потому что у вертоградарей душ принимали очень быстро, а зеркал там не было. Еще я не замечала, какая я, оказывается, стала волосатая, и это меня поразило даже больше, чем синяя кожа. Я терла и терла эту синеву; но она не сходила. Я посмотрела на пальцы ног, торчащие из воды. Ногти на них были как когти.

— Давай-ка сделаем тебе педикюр, — сказала Люцерна через пару дней, увидев мои ноги в шлепанцах.

Она вела себя так, словно ничего не было — ни вертоградарей, ни Аманды, ни, особенно, Зеба. Она ходила в хрустящих льняных костюмах, в прическе от парикмахера, с «перышками». У нее уже был педикюр — она времени не теряла.

— Посмотри, какую красоту я тебе купила! Зеленый лак, фиолетовый, матовый оранжевый, а этот вот с блестками…

Но я все еще сердилась на нее и потому отвернулась. Она была такая обманщица.

Все эти годы я держала в голове образ отца, словно очертания силуэта, нарисованные мелом на асфальте. Когда я была маленькая, я любила мысленно раскрашивать этот силуэт разными цветами. Но цвета были слишком яркие, а силуэт слишком большой: Фрэнк оказался ниже ростом, седее, лысее и растеряннее, чем тот человек, которого я помнила.