Читаем Год под знаком гориллы полностью

Вокруг Бишитси пологие холмы, и гулять там очень приятно. Там нет кусающихся насекомых — москитов, мошки, муравьев; там не встречаются змеи и другие пресмыкающиеся, за исключением двух видов хамелеонов; ничто не понуждает ускорять шаг, ничто не мешает сесть и спокойно отдохнуть. Совершенство этих мест портит только жгучая крапива. Я нигде не видел такой буйной крапивы. В тех местах, где почва не заболочена, где не нависают густые ветви деревьев, а местность довольно ровная, крапива растет густыми зарослями, от шести до восьми футов высотой, и занимает целые акры. На вид это ничем не примечательное растение, с тощими стеблями и листьями, усеянными мельчайшими белыми ворсинками, но стоит их тронуть, и кожа начинает гореть огнем. После того как я прошел по зарослям крапивы, ноги покраснели и вспухли, красные пятна и волдыри покрыли лицо и руки. И все же растение, от которого на моей коже, защищенной двумя слоями одежды, появлялись ожоги, нисколько не досаждало гориллам. Они проходили сквозь заросли крапивы без малейшего колебания, употребляли ее при постройке гнезд, ели листья и стебли, вертели в руках и жевали покрытую ворсинками часть растения, видимо, без малейшего для себя вреда. Хотел бы я знать их секрет!

Туманный день в Кабаре

На утесе Бишитси есть сучковатое, искривленное дерево; одна ветка простирается прямо над краем обрыва. Я любил сидеть на ней, на мягкой подушке из мха, блуждая взором по лесу, расстилавшемуся далеко внизу. Часто ветер приносил с севера облака, и они сталкивались с утесом. Обрывки белого тумана разлетались вокруг меня, как пена прибоя. Однажды две белки гонялись друг за другом на соседнем дереве. Они носились вокруг ствола, и их золотистые бока и серые спинки мелькали, как молния. Белочки промчались по земле и, совершенно не замечая меня, взлетели на сук, на котором я сидел. Одна белка прыгнула прямо на носок моего башмака и оглянулась на свою товарку, а та, замерев, уставилась на меня блестящими черными глазками. Затем она обратилась в бегство, за ней ускакала и другая.

Сидя на суку, я слушал любовную песню оливкового голубя. Это приземистая птица с синевато-серым оперением, покрытой белыми пятнышками грудкой и желтым клювом. Оливковые голуби пугливы — они тихо сидели в густой листве деревьев и вдруг взлетали, так громко хлопая крыльями, что я вздрагивал. Крик токующей птицы можно описать как звонкое «бруууууу», звучащее все пронзительнее, а затем несколько воркующих, низких «бруууу-ооо». После этого птица взвивалась высоко в воздух и плавно скользила вниз, изогнув крылья, распустив хвост, издавая странные звуки, похожие на рев осла. В промежутке между 19 ноября и 27 апреля я нашел шесть гнезд этого голубя. Гнезда эти — непрочные сооружения из нескольких хворостинок, сложенных в развилке дерева, футах в двадцати от земли. В каждом гнезде было по одному белому яйцу или по неоперившемуся птенцу, покрытому бледно-желтым пухом.

Другая тропинка, по которой мы с Кей часто ходили, приводила нас к лугу Рукуми. Мы любили время от времени выходить из леса, чтобы поглядеть на обширные пространства травянистых зарослей. Часто целью наших походов была аппетитная ежевика, вызревающая на лугу круглый год. Иногда мы брали с собой какую-нибудь посуду и набирали по нескольку кварт этой ягоды. Из нее Кей делала сироп для оладий, пекла пироги и лепешки. А иной раз мы просто ходили от полянки к полянке, собирали и ели свежую спелую ягоду, особенно вкусную после извечных консервов. Гориллы были тоже не прочь полакомиться: однажды на краю луга я увидел самца с серебристой спиной, который не спеша срывал ягоды и отправлял их себе в рот.

Часто, когда я уходил на поиски горилл, Кей оставалась в Кабаре, шила, стряпала, занималась хозяйством. Кроме того, она ведала всей корреспонденцией экспедиции. Вот ее описание обычного дня: