– Тебе виднее, муж мой. Но, умоляю, не заставляй их ждать вечно. Не все обладают такой твердой волей, как ты.

Едва она вышла из гостиной, я скрылась в библиотеке. Она прошла мимо, так и не заметив меня, но я увидела, что ее милое личико искажает гримаса и она едва сдерживает слезы.

Как было принято решение, мне неведомо, но всего несколько дней спустя Элинор шепнула мне, что мистер Момпельон избрал для благодарственного молебна второе воскресенье августа – при условии, что новых заболевших не будет. Об этом никто не объявлял, но каким-то образом вести мгновенно облетели деревню. Когда настал наконец означенный день, мы собрались в пятнистой тени Каклетт-Делф в последний, как мы горячо надеялись, раз. Прихожане подходили друг к другу без опаски и впервые за много месяцев здоровались за руку и непринужденно болтали в ожидании проповедника.

Наконец он явился – в белом стихаре с тонким кружевом, легким, словно пена. Прежде он не надевал ничего подобного – заняв кафедру пуританина, он с самого начала решил держаться скромно, дабы не разжигать страстей из-за предметов, которые не считал важными для богослужения. Элинор возле него также была во всем белом, ее простое ситцевое платье украшали тонкие шелковые узоры. В руках она держала охапку цветов, которые, поддавшись прихоти, надергала у себя в саду и с нестриженых живых изгородей по дороге из дома. В букете были нежно-розовые цветки просвирника и синий шпорник, длинные трубочки лилий и россыпь душистых роз. Когда мистер Момпельон заговорил, она взглянула на него, вся сияя, и на солнце ее светлые волосы ослепительным венцом обрамляли ее лицо. «Она совсем как невеста», – подумала я. Но цветы бывают и на похоронах, а белыми бывают и саваны.

– Возблагодарим Господа…

Вот все, что успел вымолвить мистер Момпельон. Вопль, раздавшийся ему в ответ, был клокочущим и надрывным – пронзительный звук, взрезавший воздух и эхом заметавшийся по чаше долины. Лишь когда он стих, я поняла, что в нем крылись слова, английские слова.

– За что-о-о-о-о-о?! – прокричала она вновь.

Как только раздался первый вопль, мистер Момпельон вскинул голову, теперь же все мы обернулись, проследив за его взглядом.

Любой из нас мог остановить Эфру. Хотя бы я сама. Безумие сделало ее тощей как скелет. В правой руке у нее был увесистый нож, и, когда она пронеслась мимо, выписывая им зигзаги в воздухе, я поняла, что это тот самый горняцкий клинок, который она с таким трудом выдернула из гниющих сухожилий моего отца. Другой рукой она прижимала к себе червивые останки ребенка, так что подобраться к ней слева не составило бы труда. Но, вместо того чтобы броситься на нее, все мы отпрянули и, спотыкаясь, попятились как можно дальше от этого кошмара.

– Мом-пель-он!

Крик этот походил на зов коростеля и рвался из таких глубин, откуда не исходят обычно человеческие голоса.

Он один не отшатнулся, но в ответ на ее призыв сошел с каменного пьедестала и ровно, спокойно зашагал ей навстречу по разделявшей их лужайке. Он шел к ней, точно к возлюбленной. Он широко раскинул руки, и ажурное полукружье стихаря затрепетало на легком ветру. «Это паутина, и сейчас он поймает ее», – промелькнула дикая мысль у меня в голове. Эфра побежала на него, занеся нож над головой.

Он обхватил ее руками подобно тому, как отец ловит на бегу расшалившегося малыша. Его крупная ладонь стиснула ее хрупкое запястье, и, как ни старайся, вырваться она не могла. Элинор подбежала к ним и, бросив цветы у их ног, заключила обоих в объятья. Когда бы не нож, этих троих можно было бы принять за семью, воссоединившуюся после долгой разлуки. Момпельон что-то говорил Эфре – тихое, мерное бормотание. Слов я не слышала, но постепенно напряжение ушло из ее тела, священник ослабил хватку, и плечи ее затряслись от рыданий. Поглаживая лицо Эфры, Элинор потянулась за ножом.

Все могло закончиться хорошо; все могло закончиться на этом. Но, прижимая к себе Эфру, священник стискивал и то, что осталось от хрупкого тельца Фейт. Детские косточки не выдержали. Раздался треск – сухой, как если переломить куриную вилочковую кость. Маленький череп оторвался от позвоночника, упал в траву и покачивался там, зияя пустыми глазницами.

Я с отвращением отвернулась, а потому не видела, как в новом припадке бешенства Эфра нанесла удары. Знаю только, что это заняло лишь миг. Короткий миг, чтобы отнять две жизни и навсегда поломать третью.

Рана на горле Элинор была длинной и узкой. Сперва это была лишь красная полоска, изогнутая, точно улыбка. Затем оттуда яркими потоками хлынула кровь, окропляя белое платье рдянцем. Элинор повалилась наземь, и трава, устланная цветами, приняла ее, точно похоронные дроги.

Эфра замахнулась снова и по самую рукоятку всадила нож себе в грудь. Она шаталась, но не падала, недюжинная сила безумицы удерживала ее на ногах. Она двинулась к черепу дочери и, упав возле него на колени, с невыразимой нежностью обхватила его ладонями и припала к нему губами.

1666, осень

Сезон уборки яблок