Читаем Гобелен полностью

– Явно опасаются, как бы сторонники короля Иакова не пришли к нам на подмогу, – обронил Уильям самым что ни на есть обыденным тоном, в то время как мысли его были заняты Уинифред и почти непосильной задачей, которую он поставил перед женой. Выдюжит ли она? Милая Уинифред всегда отличалась мужеством – но, увы, обладала хрупким сложением. В любом случае размеры толпы, собравшейся глумиться над проклятыми, убеждали графа Нитсдейла: положение у него незавидное. Вскоре всем пленникам связали руки.

– Как же нам держать поводья, когда мы повязаны, точно куры, которых несут на рынок? – возмутился Уильям.

– Держать ничего не придется – даже собственную попранную честь, – процедил ближайший к нему офицер и глумливо добавил: – Все, что осталось изменникам, это удерживаться в седле, если, конечно, они на такое еще способны.

Связанные, точно рабы, конвоируемые конными гренадерами и пешим взводом, шотландские аристократы вступили в столицу, где чернь встретила их зловонием глумливо разинутых ртов.

Под надсадный гром победного марша процессия мерно продвигалась по лондонским улицам. К барабанщикам присоединились волынщики, и их веселые мотивы привлекли новых зевак. Толпа росла, лондонцы, прихватив из домов всю металлическую утварь, какую могли унести, на свой лад поддерживали военный оркестр.

Уильям заметил среди утвари подкладные судна. Их звон вливался в общий грохот.

– Да здравствует король Георг! Да не увидит Подкладень британского престола! – скандировала толпа.

Уильям скривился. Столько лет прошло, а лондонская чернь до сих пор верит гнусной сплетне – дескать, королева Мария-Беатриса, так старавшаяся забеременеть, вовсе и не производила на свет сына. Протестанты уцепились за чей-то домысел, будто бы Иакова каким-то образом тайно пронесли на родильное ложе королевы в подкладном судне, даром что Иаков был рожден в Сент-Джеймсском дворце, на глазах у множества свидетелей.

Впрочем, Уильям не дал ходу своей ярости. Перед ним стояли более важные задачи. Несмотря на промозглый холод, атмосфера накалилась от воплей лондонской черни, а также от зловония немытых тел и от коллективной жажды мести изменникам. При въезде в Тауэр-Хамлетс [5] Уильяму сказали, что он и его «сообщники» будут определены к лейтенанту-коменданту и завтра же доставлены в Вестминстер для допроса.

«Отыщи меня, Уинифред, – мысленно молил Уильям. – Теперь мое спасение по силам лишь тебе одной».

* * *

В усадьбе Траквер царила суматоха – Уинифред готовили к отъезду в Лондон. Джейн в тот вечер отказалась от ужина и от компании, ибо жаждала остаться наедине со своими мыслями. Убранство элегантной спальни, куда ее поместили Мэри и Чарльз, было ей знакомо. Текстиль оттенка шалфейных листьев – парчовые занавеси, густо расшитые золотыми нитями (излюбленный материал лионских ткачей), толстый восточный ковер – явно часть приданого милой сестрицы Мэри…

Понизу стены были обшиты деревянными панелями, потолок украшала изысканная лепнина. Джейн все это уже видела, и не раз. Интерьер был словно из костюмной драмы – только без намека на бутафорию. За обоями с изящным рисунком в виде зеленых трилистников скрывалась настоящая штукатурка, а под ней – надежная каменная кладка.

Слышался скрип половиц, встревоженные голоса в гостиной, звон посуды в кухне и буфетной. Естественные звуки для особняка восемнадцатого века. Тело Джейн с равными промежутками времени сотрясала жестокая судорога. Точно так же дрожал фоксик по кличке Пикси, что был у Джейн в детстве. Пикси ужасно боялась грозы. Тряслась, как от холода, даже зубы стучали. Джейн увещевала собаку, гладила – все было без толку. Теперь с ней происходит то же самое – родственники Уинифред стараются изо всех сил, сама Джейн призывает на помощь здравый смысл, но дрожь не проходит, дрожь – словно реакция на ее шок.

В качестве последней проверки Джейн пребольно ущипнула себя за руку. Если это сон, от такого щипка она точно проснется.

– Очнись! – шепнула себе Джейн. От боли выступили слезы.

Джейн глядела на побелевшую кожу, наблюдала, как возвращается нормальный оттенок, как медленно разглаживается защип. Коснулась руки, ощутила отзвук боли и наконец смирилась с ужасной мыслью: она в ловушке, она останется здесь, пока не придумает способ выбраться. Джейн села к столу красного дерева, вперила взор в заоконные сумерки. Садилось солнце, догорал самый нелепый, невозможный, ужасный день в ее жизни… Полно, да ее ли это жизнь? И потом, разве не принес этот день и ободрение? Выходит, Джейн похитила жизнь Уинифред? Кстати, это имя ей совсем не подходит. Джейн приблизилась к туалетному столику, стала изучать в зеркале свое новое обличье и заодно рыться в памяти своей «хозяйки» в поисках ответов на разные вопросы.