Читаем Глазами клоуна полностью

- О боже, я ведь католичка, ты же знаешь...

Но я сказал, что каждая девушка на ее месте - и лютеранка и вовсе неверующая - тоже, наверное, заплакала бы, и я даже знаю почему. Тогда Мария вопросительно посмотрела на меня, и я опять заговорил:

- Да потому, что на свете и впрямь существует то, что люди называют невинностью.

Она все еще плакала, но я ее больше ни о чем не спрашивал. Я сам знал, в чем дело: она уже несколько лет вела эту католическую группу, всегда участвовала в церковных процессиях и наверняка много раз подолгу беседовала с девушками о деве Марии, сейчас она казалась себе обманщицей и предательницей. Я понимал, как ей тяжело. Ей, правда, было очень тяжело, но я не мог ждать дольше. Я сказал, что поговорю с девушками, и она привскочила от испуга и пробормотала:

- Что?.. С кем?

- С девушками из твоей группы, - сказал я. - Для тебя это действительно тяжело, а когда тебе придется совсем плохо, можешь, если хочешь, объявить, что я тебя изнасиловал.

Она засмеялась:

- Какая ерунда, а что ты, собственно, намерен сказать девушкам?

- Я им ничего не скажу, просто выйду, разыграю несколько сценок и покажу какую-нибудь пантомиму; тогда они подумают: "Это, стало быть, и есть Шнир, который натворил "то самое" с Марией"; так будет куда лучше, не надо, чтобы они шушукались по углам.

Она немного помолчала, опять засмеялась и тихо сказала:

- А ты не так уж глупо рассуждаешь, - но потом вдруг опять заплакала и проговорила: - Как я теперь покажусь людям на глаза?

- А что? - спросил я.

Но она только плакала, качая головой.

Ее руки у меня под мышкой совсем согрелись, и чем теплее они становились, тем больше меня клонило ко сну. А потом стало казаться, что ее руки согревают меня, и, когда она опять спросила, люблю ли я ее и нахожу ли красивой, я сказал, что это вполне естественно, но она возразила, что такие вполне естественные слова ей все равно приятно слушать, и я сквозь сон пробормотал, что, мол, да, конечно, нахожу ее красивой и люблю.

Проснулся я оттого, что Мария встала, начала мыться и одеваться. Она теперь не стеснялась меня, и для меня было вполне естественным смотреть на нее. Она завязывала тесемки и застегивала пуговицы, и мне стало еще яснее, как бедно она одета; я подумал о множестве красивых вещей, которые купил бы ей, будь у меня деньги. Уже давно, стоя перед витринами дорогих магазинов и рассматривая юбки и кофточки, туфли и сумки, я представлял себе, как бы она выглядела, имея их. Но у отца Марии были такие строгие понятия о деньгах, что я не осмелился бы сделать ей подарок. Как-то раз он сказал мне:

- Ужасно быть бедняком; худо также, когда тебя засасывает бедность, а ведь это случается с большинством людей.

- А быть богатым? - спросил я. - Быть богатым хорошо? - Я покраснел. Он зорко взглянул на меня и тоже покраснел.

- Дорогой мой, плохо тебе придется в жизни, если ты не перестанешь мыслить. Будь у меня достаточно мужества и веры в то, что на земле еще можно кое-что исправить... знаешь, как бы я поступил?

- Нет, - сказал я, - не знаю.

- Я основал бы, - ответил он и снова покраснел, - какую-нибудь специальную организацию для защиты подростков из богатых семей. А наши олухи считают, что категория "деклассированный элемент" непременно связана с бедностью.