Читаем Глаза Моны полностью

– Знаешь, Диди, можно подумать, раньше только мальчишки имели право стать художниками и красоваться в Лувре! Пришлось дожидаться 1787 года, чтобы наконец появилась хоть одна девочка.

– Я вижу, дорогая, ты прочла имя художницы на табличке. Что ж, верно, Маргерит Жерар пробила брешь в мире, где все места прочно занимали мужчины. И мало того, что она, женщина, создала такое превосходное произведение, но и самим сюжетом оно подчеркивает значимость женщин.

Мона невольно перенесла на себя название картины – “Интересная ученица”: она сама училась у дедушки анализировать картины, рассуждать о них, точно так же, как, кажется, делала девушка в длинном атласном платье.

– Она одета примерно так же, как в прошлый раз жена Гейнсборо. Кто это?

– Видишь ли, художница имени модели не назвала. Правда, благодаря тщательным историческим изысканиям мы более или менее точно сегодня знаем, что это некая мадемуазель Шеро. Но не это главное. Картина Маргерит Жерар – не портрет в полном смысле слова, а жанровая сцена, как и “Цыганка” Франса Хальса.

– Да-да, я помню: это такие картины, на которых изображены моменты повседневной жизни.

– И в центре этой сцены – девушка, не важно, кто она такая, художница хочет показать ее одаренность: у нее талант, она разбирается в живописи, способна оценить по достоинству произведение искусства.

– И я когда-нибудь, благодаря тебе, сумею разбираться!

– Да ты уже умеешь! Ты моя “интересная ученица”! Только я запрещаю тебе хватать эту картину, как героиня гравюру. Или ты хочешь, чтобы из-за тебя тревожная сирена Лувра вопила каждую неделю? Ну ладно, раз ты у нас знаток, скажи мне, что ты думаешь по поводу этой работы.

– Я думаю, она немножко напоминает Вермеера. Но ты говорил, что о нем надолго забыли.

– Да, это так. Но, если не считать Вермеера, в 1780-е годы голландская живопись предыдущего века ценилась очень высоко. Так что ты, в общем-то, права. В это время во Франции заново открыли североевропейские художественные школы. И их влияние на Маргерит Жерар несомненно. Она переняла многие черты голландского стиля, в частности, обилие деталей и тканей, затейливые оптические эффекты. И ее сравнивают не столько с Вермеером, которому свойственно нечто возвышенное, метафизическое и о котором она ничего не знала, сколько с Герардом Терборхом. Сегодня широкая публика его почти не знает. Между тем долгое время, начиная с 1630-х годов, когда он работал в Амстердаме, и до конца XIX века он был недостижимым образцом для художников. И именно с ним соперничает Маргерит Жерар.

– Неужели она действительно была самой первой в мире женщиной-художницей?

– К счастью, нет. Но возможности женщин в этой области были такими ограниченными, что вплоть до XIX и даже до начала XX века художниц среди них было крайне мало. Вот тебе несколько примеров этой несправедливости: на протяжении всей эпохи Возрождения и всего века классицизма церковь запрещала женщинам присутствовать в художественных мастерских вместе с мужчинами, то есть с другими учениками или мужчинами-натурщиками, так что доступ в них женщинам был закрыт, они могли разве что учиться дома. Скульпторами они тоже не могли стать, потому что должны были, как считалось, оставаться хрупкими существами и заниматься чем-то опрятным и безопасным. И даже если женщинам-художницам удавалось стать мало-мальски известными, они не могли работать в самых весомых жанрах, вроде батальной живописи, и были вынуждены довольствоваться чем-то мелким, почти любительским. Всему виной был предрассудок, будто бы женщины – это слабый пол. Слабый в том смысле, что легко поддается страстям, поэтому его надо ограждать и отстранять от участия в серьезных делах, таких, как, например, война. Поэтому те художницы прошлого, которые прорывались сквозь стену запретов: Артемизия Джентилески в Италии XVII века или Мэри Мозер в Лондоне 1770-х годов – редкие исключения, начинательницы, героини.

– Значит, Маргерит Жерар – героиня?