Читаем Глаза Моны полностью

На минуту Анри заколебался. В залах Бобура никого не было, а смотритель сидел и дремал. Но все же он рассудил, что эта работа должна остаться собственностью Моны.

– Здесь, – сказал он, оставаясь снаружи, – воспроизведены все детские переживания. Но здесь же можно найти от них защиту и исцеление. То есть это целебное место. Недаром над входом написано – я остался снаружи и вижу эту надпись – “Искусство – гарантия душевного здоровья”. Творить и смотреть на творения художника – средство предотвратить безумие.

– А Луизе Буржуа грозило безумие?

– Любое детство полно нелегких, неприятных, травмирующих обстоятельств. Совсем не обязательно, чтобы это было что-то ужасающее, какое-то насилие. По большей части это вещи приглушенные, почти неощутимые, но именно из-за того, что они остаются невысказанными, их трудно выявить, а потому они особенно опасны. Когда Луиза Буржуа была в твоем возрасте, ей пришлось пережить в семье нечто тяжелое. Само по себе не особенно страшное, но этого оказалось достаточно, чтобы нанести ей непоправимый вред.

– И что это было?

– Ее отец приводил в дом любовниц. Разумеется, ее мать очень страдала от этого. Хотя внешне все выглядело благополучно. Луиза часто слышала, как ей повезло, что у нее было такое “счастливое” детство. А на самом деле поведение отца на всю жизнь сделало ее уязвимой.

– Я ее понимаю. В ее семье была любовь, это так, но был и обман, – прошептала Мона. – А это недопустимо, – это слово она выговорила, напирая на каждый слог.

Довольно долго она просто сидела замерев, но потом решилась встать и пройтись внутри бочки. Неслышно ступая, подошла к длинному плащу, надетому поверх набитой опилками вышитой рубахи, и почувствовала всю двусмысленность этого предмета: плащ смущал своей фаллической формой, и в то же время в нем было что-то утешительное, в него можно закутаться, унять свои тревоги. Анри только вскользь упомянул сексуальную символику произведения Луизы Бурже. Но Мона и сама ее уловила. Четыре шара: резиновые под плащом и деревянные с правой стороны – олицетворяли мужскую и отцовскую власть. Рубаха с надписью merci-mercy — детство, колеблющееся между двумя противоположными чувствами: это, с одной стороны, благодарность по отношению к отцу и вообще к взрослым, с другой – мучительное сознание зависимости от них и необходимости просить их милости.

– Я могла бы тут жить, чувствую себя как дома. Волшебство какое-то!

– Луиза Бурже была бы в восторге от твоих слов. Она сделала эту инсталляцию в 1992 году, когда ей было примерно столько же лет, сколько мне сейчас, а выразила в ней то, что чувствовала, когда ей было примерно столько же, сколько тебе. И вот что она говорила, – Анри процитировал по памяти: – “Детство никогда не теряло для меня своей волшебной силы. Никогда не теряло своей тайны и драматичности”. Так что ей польстила бы твоя похвала. Ну а сейчас выходи, кажется, смотритель просыпается.

– Ладно. Пока, Луиза!

Мона осторожно вылезла из клетки.

– А какой же у нас сегодня будет урок? – спросила она.

– Урок записан на моем галстуке.

– Что ты такое говоришь?

– Этот галстук сделан в 2000 году, и на обратной его стороне вышита подпись Луизы Буржуа.

Анри показал эту подпись восхищенной Моне.

– Наверняка это бабушка тебе подарила!

– Да, это был ее подарок. Замечательный. Галстук создан по мотивам серии работ художницы начала семидесятых годов. Малоизвестной серии. Луиза вырезала из журналов коротенькое словечко: NO. Потом наклеивала эти вырезки на разные поверхности. Получались дощечки, целиком заполненные чистым отрицанием. NO, NO, NO, NO…

– Ну и что?

– Ну, это и есть урок Луизы Буржуа: умей сказать “нет”.

Мона вдруг впала в ступор. Урок настолько не укладывался у нее в голове, что она была совершенно не способна его повторить. И буквально онемела. Эта ее немота была лучшим доказательством того, что Анри правильно понял, в чем же загадка ее речи. Моне было совершенно чуждо отрицание. Вот до чего додумался Анри и что так ярко подтвердилось прямо сейчас.

Мону можно было слушать часами, в ее речи были фразы утвердительные, вопросительные, восклицательные, но отрицательных не было никогда, как будто мозг ее был так странно устроен, что не допускал ни тени отрицания, никаких “не” или “нет”. Она могла сказать: “Это невозможно”, но произвести: “Этого не может быть” – была не способна. Не могла сказать: “Я не знаю”, а только: “Мне неизвестно”. Эта удивительная грамматическая алхимия преобразовала ее мышление, что отразилось и в речи.

– Но откуда она взялась, эта алхимия? – спросила Мона, когда дедушка рассказал ей о своем открытии.

Анри нашел ответ на этот вопрос: