— Едва ли нам стоит браться теперь за что-нибудь новое. Но я уверена, что остальным было так же приятно, как и мне, ознакомиться с оригинальными и благородными мыслями Кэрол. Впрочем, есть одно дело, которое нам надо решить немедленно. Мы должны сплотиться и дать отпор всем попыткам со стороны клубов Миннеаполиса провести в председательницы клубной федерации нашего штата свою кандидатку. А эта миссис Эдгар Потбери, которую они выдвигают… Конечно, некоторые находят ее умным и интересным оратором, но я считаю ее пустой болтушкой. Что вы скажете, если я напишу в клуб Лэйк Оджибауоша и предложу им поддержать кандидатуру миссис Уоррен на пост второй заместительницы председателя, а мы тогда, в свою очередь, будем выдвигать их миссис Хэгелтон — очень милую, приятную, культурную женщину — в председательницы?

— Да, да! Надо проучить этих дам из Миннеаполиса! — едко отозвалась Элла Стоубоди. — И потом, мы должны решительно протестовать против предложения этой миссис Потбери, чтобы клубы штата выступили за право голоса для женщин. Женщинам не место в политике! Они потеряют все свое изящество и привлекательность, если впутаются в эти мерзкие интриги, и взаимные восхваления, и политические сплетни, и личные выпады.

Все закивали, кроме одной… На этом деловые разговоры были прерваны, и дамы приступили к обсуждению супруга миссис Эдгар Потбери, доходов миссис Потбери, автомобиля миссис Потбери, особняка миссис Потбери, ораторского стиля миссис Потбери, оранжевого вечернего туалета миссис Потбери, прически миссис Потбери и безусловно отрицательного влияния миссис Потбери на федерацию женских клубов штата.

Прежде чем разойтись, программная комиссия посвятила три минуты окончательному выбору темы занятий на будущий год. Журнал «Культурный досуг» предлагал две темы: «Меблировка и фарфор» и «Библия как литературное произведение». И здесь произошел еще один неприятный инцидент. Миссис Кенникот снова выскочила со своими замечаниями:

— Вам не кажется, что у нас и так уже достаточно говорят о Библии в церквах и воскресных школах?

Миссис Леонард Уоррен, едва сдерживаясь, воскликнула:

— Ну, что вы скажете! Я не думала, чтобы мог найтись кто-нибудь, кому надоела Библия! Великая древняя книга, которая две тысячи лет выдерживала нападки неверных, достойна, мне кажется, хотя бы беглого внимания с нашей стороны!

— Ах, я не то хотела сказать… — начала объяснять Кэрол; но ей было очень трудно вывернуть свою мысль наизнанку. — Я просто хотела бы, чтобы мы не ограничивались ни Библией, ни меблировкой, а занялись изучением действительно замечательных идей современности — будь то химия, антропология или рабочий вопрос, — идей, имеющих в настоящее время такое огромное значение.

Все вежливо откашливались.

Председательница спросила:

— Есть еще вопросы? Желает ли кто-нибудь поддержать предложение Вайды Шервин о том, чтобы мы остановились на изучении меблировки и фарфора?

Предложение было принято единогласно.

— Шах и мат! — пробормотала Кэрол, поднимая руку.

Неужели она серьезно верила, что может насадить семя либерализма в глухую стену посредственности? Как могла она впасть в такое безумие, чтобы пытаться сажать что бы то ни было в эту гладкую стену, за которой всем этим людям так сладко спалось?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

I

Неделя настоящей весны, редкая сладостная неделя мая, миг передышки между свирепыми ветрами зимы и летней духотой. Каждый день Кэрол уходила из города на лоно цветущей природы, опьяненной новой жизнью.

Единственный волшебный миг, когда к ней возвращались молодость и вера в красоту.

Она пошла на север, к дальнему берегу Ласточкиного озера, по железнодорожному полотну, которое, как единственный прямой и достаточно сухой путь, естественно служил в степи главным трактом для пешеходов. Большими шагами переступала она со шпалы на шпалу. Потом попробовала идти по рельсам, балансируя вытянутыми руками и осторожно переставляя ноги. Теряя равновесие, она наклонялась, отчаянно взмахивала руками и хохотала.

Вдоль полотна в густой траве, жестко щетинившейся прошлогодними обгоревшими стеблями, выглядывали канареечно-желтые лютики и лиловые, опушенные зеленью цветы ветреницы. У кустиков толокнянки ветки были красные и гладкие, как лак японских чашек.