Читаем Гюстав Флобер полностью

В июле здоровье Буйе резко ухудшается. Он страдает альбуминурией. Флобер навещает его в больнице Сент-Эжени, куда его положили. Больному приходится бороться со своими сестрами, которые требуют, чтобы он соборовался. 18 июля 1869 года наступает конец. «Я должен сообщить вам о смерти моего бедного Буйе, – пишет Флобер принцессе Матильде. – Я только что положил в землю часть самого себя, старого друга, потеря которого невосполнима». И четыре дня спустя Жюлю Дюплану: «Твой бедняга гигант получил здоровую затрещину, от которой не оправиться. Я говорю себе: „Ради чего теперь писать, ведь его нет!“ Кончилось доброе наше, милое горлодерство, совместные восторги, общие мечты о наших будущих произведениях… Образована комиссия для сооружения памятника… Меня назначили председателем этой комиссии. Пошлю тебе первый список подписчиков». На следующий день, 23 июля, Максим Дюкан читает его рассказ о событиях: «У него (Луи Буйе) не было ни одного священника. До субботы его еще поддерживал гнев против сестер. В воскресенье в пять часов он начал бредить и принялся вслух рассказывать сценарий средневековой драмы об инквизиции; он звал меня, чтобы показать ее мне, и был воодушевлен. Потом его охватила дрожь, он пролепетал: „Прощайте! Прощайте!“, сунув голову под подбородок Леонии,[453] и совсем тихо скончался… Мы с д’Омуа шли во главе траурной процессии; на похоронах было очень много народу. Две тысячи человек как минимум! Префект, генеральный прокурор и пр. – кого только не было. И вот, поверишь ли, что, идя за его гробом, я откровенно смаковал гротескность церемонии! Я слышал замечания, которые делал мне по этому поводу Буйе; он говорил со мной, мне казалось, что он здесь, рядом, и мы вместе идем за гробом кого-то другого. Стояла страшная жара, предвещавшая грозу. Я взмок от пота, а подъем к старинному кладбищу меня докончил… Я оперся на балюстраду, чтобы отдышаться. Гроб поставили на доски над могилой. Начались речи (их было три); я стал протестовать; мой брат и какой-то незнакомый человек увели меня».

Отныне он чувствует, что облечен священной миссией: служить памяти друга. Он добивается того, что в «Одеоне» играют «Мадемуазель Аиссе», а пьесу «Сердце с правой стороны» – в театре «Клюни». Кроме того, надеется издать неопубликованные стихотворения Луи Буйе под заглавием «Последние песни». Эта борьба за тень отвлекает его от редактирования своего собственного романа. Тем не менее он находит время для того, чтобы прочитать несколько книг, в их числе «Московские новеллы» Тургенева, которые только что вышли в переводе на французский язык и очень ему понравились. «Вы нашли способ писать правдиво, но без пошлости, чувственно, но без слащавости, с комизмом, но отнюдь не низменно», – писал он автору. Наконец он передает «Воспитание чувств» Мишелю Леви, однако тот колеблется; переговоры затягиваются; вмешивается дружески Жорж Санд, и в конце августа заключают договор – восемь тысяч франков за том (оригинальное издание выйдет в двух томах).

Теперь можно думать о переезде. На улицу Мурильо вслед за художниками приходят обойщики. У Флобера сжимается сердце при виде того, как перевозят мебель на новую квартиру. «Ты не поверишь, как мне в понедельник было грустно, когда я видел, как выносили мое большое кожаное кресло и диван, – пишет он Каролине. – Так тяжело покидать мой бульвар де Тампль, где остаются самые нежные воспоминания».[454] Сможет ли он свыкнуться с тем жилищем, порог которого никогда не переступал Луи Буйе? Воспоминания о друге неотступно преследуют его. К тому же директора театра «Одеон» чинят препятствия постановке «Мадемуазель Аиссе»: у Луи Буйе не оказалось времени переделать второй акт перед смертью. Может, стоит ограничиться изданием пьесы книгой или публикацией в журнале? Что касается сборника стихотворений, то Мишель Леви соглашается издать его, ничего не заплатив. «Материальный успех произведений нашего бедного старика кажется мне весьма сомнительным»,[455] – с горечью констатирует Флобер. 13 октября еще одна плохая новость: в половине второго пополудни умер Сент-Бев. Флобер случайно зашел к нему без двадцати два и обнаружил теплый еще труп вместо живого человека, с которым он разговаривал. «Еще один ушел! – пишет он Максиму Дюкану. – Маленькая банда тает! Редкие неудачники с плота Медузы исчезают! С кем теперь говорить о литературе?»[456] А Каролине следующее: «Я невесел!.. „Воспитание чувств“ я отчасти написал ради Сент-Бева. Он умер, не прочитав ни строчки! Буйе не слышал двух последних глав… Тяжек же для меня 1869 год! Еще придется потаскаться по кладбищам».[457]