Читаем Гитл и камень Андромеды полностью

Тачка тянула меня на мостовую, встречные прохожие чертыхались, потому что я воевала с тачкой, не обращая на них, этих прохожих, должного внимания. Ты толкаешь ее влево, она заносит тебя вправо, ты устремляешь ее вперед, а она пихает тебя назад, словно это не тачка, а приклад стреляющего мушкета. Простите! Так я же извинилась! Ну на ногу, ну не могу я с этой тачкой совладать! А пошел ты к черту! Иди домой и ругайся там с женой! Уф! Да, кирпичи, да! А их что, по воздуху перевозят? Да не нужна мне твоя помощь, только отвяжись! А красивые тачек не возят? Скучная тебе выпала жизнь, парниша! А мне — веселая! Есть у меня муж, отстань! Нет! Нет! Да отстанешь ты или полицию звать? Топай отсюда, не то и вправду придавлю.

Сама не знаю, чего это я взорвалась. Противный такой, рыхлый, глазки масляные. И обручальное кольцо сверкает. Как они все мне надоели! Урод на уроде! А вот прятать картины в кладовке нельзя. Сыро. Поставим в одной из комнат. Пусть там живут. Мне-то одной столько комнат не нужно. А если когда-нибудь приедут мама и Сима, только одна комната мне и останется. Зато веселая, с двумя окнами в сад. Не то что бывшая детская Шиповых в Симиной фамильной квартире — большая, хмурая, с видом на стену и водосточную трубу. Одно окно можно будет превратить в дверь, вырубив жасмин.

Устроить себе отдельный вход-выход. Эх, зря они убрали вторую ванную, она же при этой комнате была! А в гостиную меня Сима не пустит. Гостиная у нас будет парадная. Ее разрешат только прибирать. На том и закончится моя прекрасная самостоятельная жизнь. И черт с ней!

Тут зазвонил телефон:

— Вас говорить друг Симы. Я плохо говорить русскому. У меня важное письмо.

Маленький плешивый человечек беседовать со мной не собирался. Вручил письмо, огляделся, сказал «минюточку» и исчез. Я сунула письмо под подушку, решив прочесть его перед сном. Новости в письме, скорее всего, плохие, иначе зачем посылать его с таким посыльным? И почему не по почте, что там за секреты такие невероятные? А вдруг что-то случилось с мамой?

Она мне не писала. Вернее, так: мама перестала разговаривать со мной с того момента, как я объявила, что выхожу замуж за Мишку. Зато решение об отъезде в Израиль приняла хорошо, долго кивала, что-то складывала и вычитала в уме, отмеряла и отрезала. Голос у нее так и не прорезался, но каждую неделю она являлась с чем-нибудь дефицитным и совершенно необходимым. Немецкие занавеси, лапландские пледы, льняные скатерти, чешский сервиз, китайская шкатулка, белорусские лапти сорок шестого размера, гуцульские вышитые сорочки, ваза из богемского стекла. Передавала она все это посредством Симы, отказаться нельзя было. Но когда на стол легли веники, а к стулу прильнула метла, я решила взбрыкнуть.

— Это зачем?

— Муся говорит, что там живут в палатках.

— Если так, наломаю веток и свяжу веник. Уноси!

— Дурак хорошего веника не свяжет. А ты и щеткой действовать не умеешь.

— И кто же убирал твое семейное гнездо?

— Я!

— Задохнуться! Это же надо сказать такое!

— Ну хорошо, щетку ты освоила. — Сима натужно хохотнула. — Делай с этим добром, что хочешь. Но учти: Муся ищет для тебя химический туалет.

— Чего?

— Говорят, есть такие. Ей бывалый полярник подсказал. Вроде горшка с крышкой. Кидаешь туда таблетку, справляешь любую нужду, а от нее остается чистая вода.

— Ага! С водой там, говорят, тоже плохо. Значит, придется пить свою, из этого горшка. Двойная польза получится. Бред какой-то! Не вздумай приносить эту гадость, выкину из окна!

— Да не кипятись ты. Подойди с пониманием. Муся совсем помешалась. Только о том и думает, чем бы тебя еще снабдить. Мать все-таки.

— Лучше бы поговорила со мной, как человек.

— Это — нет! Пока твой, — Сима опасливо оглянулась и понизила голос, — пока твой лопух при тебе — никаких контактов!

Но хоть я и сообщила давно через Симу, что лопух уже не при мне, мама так и не написала. Считает, что это я должна ей написать и повиниться. А мы не одалживаемся! Не хочет писать, пусть не пишет! А вдруг? И — таки да! Почерк был мамин.