Читаем Гитл и камень Андромеды полностью

Но куда девалось время от пяти до шести с половиной? Об этом семейная хроника молчит. Мама темнеет лицом, когда я ее спрашиваю, а Сима тут же начинает суетиться и придумывать себе и мне занятия. А я знаю, что это было самое счастливое время моей жизни. Помню какие-то обрывки слов и мелодий, но во сне ли оно было или наяву, не уверена. И что это было? Как и зачем? И как такое может быть?

В моей сумасшедшей семье все может случиться. Допустим, что я попала в автокатастрофу и полтора года пролежала в больнице в коме. Может такое быть? Нет. Об этом мне бы рассказали. Приучили бы бояться машин, списывали бы на это несчастье частые головные боли, сообщили бы об этом, наконец, Доре Самуиловне, районному невропатологу, которая давала мне освобождения от физкультуры по причине мигреней. Но как могут целых полтора года выпасть из памяти, из фотоальбомов, из семейной хроники, как?!

Я часто вижу странные сны. В этих снах я говорю не по-русски, а на идиш, вставляя польские слова. Я считала, что идиш выучила в еврейском лесочке в Паланге, но это не совсем правда. Попала я туда впервые уже десятилетней. И было у меня чувство, словно и место это, и идиш я уже когда-то встречала, а они встречали меня. Идиш пришел почти сразу, потом показалось, что я где-то видела Малку, только сильно меньше ростом и без переднего зуба. Мы вроде бы впервые приехали в Палангу с мамой и Симой и поселились достаточно далеко от этого лесочка. Дорога к пляжу или в центр городка через него не вела. Как же я туда попала?

Я его искала! Да, я точно помню, как мама легла вздремнуть, Сима пошла к косметичке, а я выскользнула из дома на цыпочках и отправилась на поиски. Шла по невидимому следу, как собачонка, и вдруг услыхала нужный гам, остановилась, вслушалась и стала различать слова.

В лесочке меня поначалу не узнали, а потом пошел гомон: «реб-Меирке» хот гекумен, «реб-Меирка» пришла! И почему же в лесочке меня называли «реб-Меиркой»? Не Лалой и не Лялей, а именно так — «реб-Меирка». Да и Малка Цукер долго так меня называла!

Встретиться с Малкой, и немедленно, стало жизненно необходимо. Куда как более важно, чем выбрасывать деньги на модного психолога! Не каприз это был, нет! Я давно забыла про пропуск в моей биографии, никто мне о нем не напоминал, да и к чему это? Но с тех пор как я принесла картинки Шмерля домой и развесила их по стенам, нет, — с той самой минуты, как я взглянула на них в разоренном доме Йехезкеля Каца, что-то во мне стало приподниматься на цыпочки. Какое-то воспоминание, какая-то тоска… рая мне стало не хватать, и где-то в самой глубине собственного сознания хранилась память о том, что этот рай у меня был!

Как он может быть связан с картинами Малаха Шмерля? Ну не могла я видеть Малаха Шмерля. Я и Паньоля-то впервые увидала совсем недавно. Не могла я знать и женщину, лицо и фигура которой появлялись почти на всех картинах Шмерля. Они — она и художник — жили в ином месте и в ином времени, нам негде было пересечься. А я их знала. Знала, и все тут!

На картинах было всего два лица — мужское и женское. Мужское порой раздваивалось, на одной картине мужчина был даже с четырьмя лицами. А женское лицо всегда одно, но какое! Я бы назвала это выражение лица обретенной святостью. Огромные серые глаза пожирали пространство картины. Они искали что-то в себе и для себя, каялись, маялись, светились, мерцали. Выплакивали, вымаливали снисхождение для себя и дарили миру любовь и прощение. Тут нельзя было ошибиться: женщина Шмерля знала обман, жестокость, предательство, насмешку, даже издевку. Все это было ее уделом, было — и перестало быть.

А мужчина? Где я видела это лицо, нет, лица?! Где?! Искаженные нечеловеческим страхом, освещенные нечеловеческой любовью, не сонные, нет, одухотворенные, можно сказать, потусторонние, но явно принадлежащие существу из плоти и крови. С пятнами, бородавками, морщинками, небрежно выбритые, иногда гладкие, но чаще помятые. Живые, совершенно живые и абсолютно узнаваемые. Одно и то же лицо, всегда одно и то же лицо и лицо, которое я видела, где? Во сне?

Малка долго не открывала. Но, поднимаясь по лестнице, я слышала звуки фортепьяно. Значит, она дома. Пусть откроет. Помешаю, так помешаю.

— Это ты? — Малка весело хлопнула в ладоши. — А я думала — мама. Она теперь живет этажом выше. Там продавалась квартира, а Менька всех сводит с ума своим религиозным рвением, представляешь, мамина кухня для него теперь недостаточно кошерна, он варит себе кашу на спиртовке… в общем, он живет в старой родительской квартире, а Левка с родителями — здесь, наверху. Но мама мне так надоела, сил никаких нет. Казис зовет меня в Германию. Он нашел там работу! А родители стеной встали. «Ни за что!» А я сама думаю: как забыть и как простить? Ты что скажешь?

— Потом. Потом поговорим об этом. А сейчас мне нужно спросить что-то очень важное. Почему ты называла меня «реб-Меирка»?

Малка удивленно хлопнула ресницами.

— А как еще тебя называть? Ты же приемная дочь реб Меирке!

— Какого еще реб Меирке? Я такого не знаю!