Читаем Гилгул полностью

– Извините. Саша раскрыл пошире глаза и тряхнул головой, отгоняя клубящуюся в голове туманную хмурь. Действительно, словно уснул на ходу. Поднял взгляд и невольно затаил дыхание. Их было двое. Молодые, – лет по двадцать пять, не больше, – в хороших дорогих костюмах. Из-под расстегнутых воротников рубашек ядовито выползали золотые цепи. На руках золотые же браслеты, на пальцах – тяжеленькие, сытые перстни. Тот, что пониже, держал сотовый телефон. Оба смотрели на него. Низенький неприятно улыбался. Тот, что повыше, был исполнен серьеза, глядел внимательно, изучающе. Саша узнал их. Золотые кресты были наперстными знаками левитов, – Саша различал это даже сквозь ткань дорогих рубашек, – на лицах застыла печать Дэефета – благословленной, осознанной исключительности и права отлучения от жизни. Саша видел пульсирующую в их телах черноту, но это была не боль, как у Аннона. Нет, здесь было другое. Их чернота вбирала чужую боль, чужую смерть, питалась ею. Во все времена эти люди назывались по-разному. Но по сути оставались теми же, кем были. Всегда. Из года в год. Из века в век. Их задача – внушать страх и страхом приводить к вере. К Га-Шему. Они видоизменялись, но никогда, никогда не исчезали совсем. Каста левитов. Исключительных. Черные фигуры на улицах ночного Иевус-Селима. Левиты выполняли свое предназначение. Они выполняют его и теперь. Можно было позвать на помощь, но стоящий шагах в тридцати милиционер понятливо отвернулся. Он пользовался незыблемым правилом, прошедшим через века: городская стража не имеет права вмешиваться в дела левитов. Саша невольно оглянулся. Церковь. Не действующая, но когда-то она освящалась. Наверное. Не вполне осознавая, что делает, он опустил руку в карман грязного пальто. В нем имелась специальная прорезь, благодаря которой можно было, не задирая полы, достать что-либо из пиджака или кармана брюк. Оба широкоплечих заметили его движение и дружно сунули руки за отвороты пальто и пиджаков. Глаза их сузились. Первый смотрел Саше в лицо. Второй быстро оглядывал Арбат. Саша вдруг понял, что через секунду его убьют. Застрелят. Он упадет прямо в грязную лужу, что безбрежно раскинулась за спиной, и кровь его смешается с дождевой водой. Честно говоря, Саша даже обрадовался тому, что умрет. Совершенно искренне. Все закончится. Во всяком случае, теперь. А в следующую секунду Саша совершенно точно понял, почему Гончий стремился выполнить свое предназначение каждый раз, когда приходил в мир. Он просто очень устал. Очень. И он не хотел рождаться снова, чтобы потом снова умереть. Он хотел успокоиться раз и навсегда. Это не вечная жизнь. Это вообще нельзя назвать жизнью. Умирая, он хотел знать, что уже не родится вновь и что никогда больше в его дверь не постучит Ангел и не скажет: «Пора, Гилгул. Время». И что настоящее никогда больше не будет распято на кресте прошлого. И ему не придется корчиться от боли, вспоминая все, что он сделал когда-то. Ангел сказал, что Гончий обманул боль? Он ошибся. Боль нельзя обмануть. Гилгул наивно надеялся сделать это, но в результате обманул лишь самого себя. Саша сгреб в кармане мелочь, вытащил руку и принялся со вселенской сосредоточенностью дегенерата пересчитывать монетки. Оба широкоплечих изумленно уставились сначала на его руки, а затем на лицо, точнее, на шевелящиеся беззвучно губы. Затем низкий хмыкнул, гыкнул громко и заржал от души, весело, заодно вынимая руку из-под пальто. Второй же цыкнул зубом, покачал головой и пробормотал:

– М…к, б… – Он протянул руку и несильно, но очень обидно хлестнул Сашу по щеке раскрытой ладонью. – Живи, баран. Саша со старательно-фальшивым недоумением посмотрел на высокого, но тот уже повернулся к приятелю. А низкий, оценив Сашино изумление, хмыкнул: