Читаем Гёте. Жизнь как произведение искусства полностью

Цельтер был на десять лет моложе Гёте и поначалу восхищался поэтом издалека. Он положил на музыку некоторые его песни, чем заслужил искреннюю похвалу Гёте: «Если мои песни побудили Вас к сочинению мелодий, то я, пожалуй, могу сказать, что Ваши мелодии вдохновили меня на новые песни»[1751]. Восхищение переросло в сердечное почитание. Они наконец познакомились, чего желал и Гёте, и вскоре начали общаться все более доверительно, делясь друг с другом всеми повседневными радостями и заботами. Ни с кем другим в последние двадцать лет своей жизни Гёте не был столь безоглядно откровенен, как с Цельтером. Покровительственный тон с его стороны полностью исчез, и нередко, наоборот, Цельтер помогал другу делом и добрым советом. Богатый жизненный опыт не ожесточил его, он сохранил интерес к жизни, умел восхищаться и всегда был готов учиться новому. Он не был гением, но отличался удивительной добросовестностью – и как отец семейства, и как глава строительной фирмы, и как композитор и организатор музыкальной жизни, и как временный член городского правительства. Одним словом, он воплощал гётевский идеал человека: всегда занят делом и созидательным трудом, сосредоточен и в то же время многосторонен.

Если с другими корреспондентами переписка зачастую прерывалась или прекращалась вовсе, то письменное общение с Цельтером со временем становилось все интенсивнее, но Гёте даже этого было мало. В одном из писем он обращается к другу с просьбой: «Будьте здоровы и скорее напишите мне что-нибудь еще, чтобы не возникало долгих перерывов. Бывает, и не заметишь, как такой перерыв перейдет в вечную жизнь»[1752].

Важной вехой в истории этой дружбы стал ноябрь 1812 года. Охваченный горем Цельтер сообщил другу о самоубийстве своего приемного сына. При жизни тот доставлял ему немало хлопот, однако Цельтер возлагал на него большие надежды. «Поддержите меня целительным словом. Я должен собраться с духом, но я уже не тот, каким был много лет назад»[1753], – пишет он. В ответном письме Гёте неожиданно переходит на «ты»: «Твое письмо, мой любимый друг, в котором ты сообщаешь о великом горе, случившемся в твоем доме, удручило и даже сломило меня, ибо оно застало меня в момент очень серьезных размышлений о жизни, но лишь благодаря тебе я сам смог собраться с духом»[1754]. Он описывает свои собственные мысли о самоубийстве (об этом уже шла речь в девятой главе в связи с работой над «Вертером»); taedium vitae[1755] знакомо ему не понаслышке, однако от окончательного «крушения» его всегда спасала работа. И после этого следует гимн несокрушимой жизнестойкости: «Ведь так заканчиваются все рыбацкие истории. После ночного шторма лодка вновь причаливает к берегу, вымокший насквозь рыбак сушит одежду, и на следующее утро, когда над волнами снова восходит сияющее солнце, море в который раз манит его к себе».[1756]

Цельтеру, к которому обращены эти слова утешения, тоже пришлось утешать Гёте. В 1830 году, узнав о смерти его сына, Цельтер писал другу: «Наши братские узы, мой дорогой, подвергаются серьезным испытаниям. Мы должны это пережить, пережить тихо и безмолвно! Да! Мы своими глазами должны увидеть, как совсем рядом с нами рушится и гибнет то, что нам не принадлежит. Это единственное утешение»[1757].

Впервые Цельтер посетил Гёте в Веймаре в 1802 году, после чего приезжал еще одиннадцать раз, и всякий раз Гёте настойчиво приглашал его к себе. Сам он, впрочем, так и не выбрался в Берлин. Цельтер был его осведомителем, сообщавшим во всех подробностях о событиях театральной, придворной и светской жизни. Гёте с удовольствием читал про городские новости и слухи и угощался присланными деликатесами. Здесь Цельтер умел потрафить своему другу, посылая ему тельтовскую брюкву, маринованную рыбу, а иногда и икру – будучи состоятельным человеком, он мог себе это позволить. Гёте мог отблагодарить друга куропатками, вином и своими сочинениями, на которые Цельтер всегда отвечал подробными, не всегда хвалебными комментариями. Это был крепкий дружеский союз, охватывавший как обыденное, так и возвышенное. Цельтер всего на два месяца пережил Гёте. Со смертью друга угасла и его жизненная сила. Впрочем, саркастическое чувство юмора осталось с ним до конца. Уже после смерти друга он писал одному своему знакомому: «До сих пор нас разделяли 36 миль, а теперь я с каждым днем подхожу к нему все ближе и ближе; на этот раз ему от меня не уйти»[1758].