Сталин медленно положил трубку, встал и прошелся по кабинету, подошел к окну, занавешенному толстым темным плюшем. Кажется, что вот он отдернет занавес и в окно хлынет солнечный свет. Это обманчивое ощущение. Во-первых, ночь. Во-вторых, помещение для встреч в узком кругу находится на самом нижнем этаже Ставки в Кунцево. Сверху всего несколько деревянных строений, окрашенных в зеленый цвет, и, если бы не высокий забор с колючей проволокой наверху, никто бы и не понял, что тут, в центре Москвы, располагается одна из резиденций Сталина. А уж как глубоко в землю уходят лифты в шахтах, ведущих в секретные помещения, знают всего несколько человек.

— Гэсс, — с ударением на «э» произнес Сталин протяжно.

Несколько минут тянутся бесконечно, затем Сталин продолжил.

— Надо. Надо знать, зачем он там и что эти нэмэцкые фрицы затеяли, — сказал он ровным, сухим голосом.

* * *

На столе чай, несколько сухарей. Перед Сталиным папка из тонкого картона, на лицевой стороне приклеен листок, на котором мелко написано: «Гесс». Верховный глотнул чаю, посмотрел на папку, но не открыл ее. Поднял трубку.

— Принесите мне все, что есть. Пусть лично мне доложат.

Сделал паузу, отхлебнул несколько глотков чая. — Черчилль. Мне нужен Черчилль.

— Все тут, товарищ Сталин.

В кабинет вошел Поскребышев, оставил дверь открытой, и в нее быстро вошли нарком обороны Тимошенко и начальник первого управления НКВД Павел Фитин.

— Черчилль. Мне нужен Черчилль, — повторил Сталин, не глядя на своих гостей.

— Разрешите, товарищ главнокомандующий? — обратился к нему Фитин. Сталин молча кивнул. — У нас нет пока точной информации о полете Гесса. Отрывочные донесения разведки подтверждают опасения, что Лондон ведет тайные переговоры с Гитлером. Наш источник сообщает, что Гесса могут уничтожить, чтобы не допустить его откровений по вопросу полета в Англию.

— Уничтожить… А что — это хорошая идея, — сказал Сталин, не выходя из-за стола. — Ми знаем, что Черчилль и Гитлер договорились о дружбе против нас. Зачем нам Гесс? Пусть его расстреляют.

Глава 19

20 августа 1987 года. Шарите. Вскрытие тела Гесса

Профессор Шранк прочитал протокол вскрытия тела Рудольфа Гесса, тщательно сложил листки в одну аккуратную стопку.

Секционный зал напоминал больше мойку овощей где-нибудь на складе, чем операционный зал морга. Помещение, метров семь на пятнадцать, делилось на две части большим металлическим столом, к которому крепились различные подставки с разложенными на них приспособлениями. Самая большая подставка была заполнена стандартными хирургическими инструментами — ножницами, скальпелями, зажимами. Внимание сына Гесса, который, бледный и потный, вместе с приглашенным нотариусом стоял напротив профессора, привлекла полка с электрической пилой.

— Зачем? — не удержался он от вопроса.

— Не задавайте глупых вопросов, — ответил профессор, — давайте оформим необходимые документы. В зале останутся мой помощник и сестра.

— Профессор, — голос сына Гесса стал глухим, — я буду ждать у вас в кабинете, нотариус оформит все необходимое для нотариального заверения результата. Помните, что врач из британской клиники написал?

— Зачем помнить? Я внимательно прочитал — самоубийство. Он, кстати, очень подробно все описал, но ляпы я все же увидел.

Гесс, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, вышел из зала. Профессор сочувственно посмотрел ему вслед.

— Профессор, почему именно вам предложили сделать экспертизу? — поинтересовался нотариус, который остался в зале.

Нотариус выглядел как манекен из витрины магазина «Все для бизнеса». Ослепительно яркий галстук, завязанный тугим узлом, на фоне темно-синего в мелкую светлую иголку костюма смотрелся как реклама этого же магазина. Двубортный пиджак был застегнут на все пуговицы, брюки с отворотами слегка покрывали темно-коричневые лаковые туфли. В одной руке он держал диктофон, а указательным пальцем другой руки, украшенным массивным перстнем, постоянно поддерживал массивную оправу очков.

Шранк повернул к нему голову.

— Интересно? Отвечу, и мне тоже этот ответ важен. Когда Гесс улетел в Англию, мне было пятнадцать. Однажды, в году, наверное, тридцать девятом или сороковом, мы стояли на торжественном параде гитлерюгенда. Это было в Мюнхене.

Нотариус не удержался от реплики:

— Думал, что вы моложе. Значит, гитлерюгенд…

— Вы на меня так не смотрите, — профессор выпрямил спину и чуть отошел от стола. — Все были молодыми партийцами, и я тоже. И верил Гитлеру. Почему я должен был не верить, если вся страна при «зиг хайль» вытягивала руку вверх? Так вот, на том параде был Гесс. Надо было видеть! Гесс — само воплощение арийца. Высокий, стройный, голубоглазый. Выступал мало и очень скупо. Я стоял в первом ряду, а он и еще несколько человек шли медленно вдоль шеренги. Мне трудно сейчас передать мои чувства тогда, но ощущение гордости от того, что мы с ним вместе, заполняло мои мысли… А потом он улетел. Геббельс заявил о его сумасшествии. Это была моя трагедия.