— Хватит, если мы предоставим того, за кем пойдут люди, — пояснил Призрак, снова поворачиваясь к воде. — Того, кто не умирает в огне, того, кто может вернуть воду на городские улицы. Мы дадим им чудеса и героя, а потом продемонстрируем, что их правитель — лжец и тиран. Если бы ты оказался на их месте, как бы ты поступил?

Сэйзед ответил не сразу. Призрак говорил разумные вещи, включая и то, что метапамять все-таки небесполезна. Но террисиец не был уверен, как следует относиться к переменам в молодом человеке. Призрак как будто стал умнее, но…

— Призрак. — Сэйзед понизил голос, чтобы не услышали оказавшиеся поблизости солдаты. — Что ты скрываешь от нас? Как ты выжил после прыжка с крыши? Почему завязываешь глаза?

— Я… — Призрак замялся, на мгновение став прежним робким мальчиком. Почему-то Сэйзед успокоился, когда увидел это. — Не знаю, если я смогу объяснить, Сэйз, — проговорил молодой человек, и часть его надменной уверенности испарилась. — Пока что я сам в этом не разобрался. Я все расскажу — потом. А сейчас можешь просто мне довериться?

Парнишка всегда был искренним. Сейчас он устремил на Сэйзеда нетерпеливый взгляд, и террисиец понял нечто очень важное. Призрак волновался из-за города, из-за Гражданина, которого хотел свергнуть. Он уже спасал людей, а Сэйзед и Бриз просто стояли и смотрели.

Мальчику было не все равно, в отличие от него, хранителя. Сэйзед пытался что-то изменить и злился на самого себя — на свою тоску, которая этим вечером ощущалась намного сильней, чем обычно. В последнее время он не мог доверять своим чувствам. Не мог быть ученым, не мог командовать людьми; от него вообще не было никакой пользы. Но напряженный взгляд Призрака заставил ненадолго забыть обо всех бедах.

Если парень хотел взять инициативу в свои руки, разве вправе Сэйзед ему мешать?

Террисиец оглянулся на свою комнату, где осталась метапамять. Она искушала своим содержимым.

«Я ведь не начну опять проповедовать, — подумал он, — значит и лицемером не буду. Применяя сведения, о которых говорит Призрак, я хотя бы наделю смыслом те мучительные усилия, что понадобились хранителям для сбора знаний об инженерном деле».

Оправдание показалось не самым удачным. Однако его хватало, с учетом того, что Призрак вдруг сделался главным и дал Сэйзеду повод снова воспользоваться метапамятью.

— Хорошо, — согласился террисиец. — Я сделаю, как ты просишь.

* * *

В тюрьме находился не он сам, а скорее его сила. С божественной точки зрения все было уравновешено. Если Разрушитель пытался вырваться на волю, стены его узилища сжимались — и он становился беспомощным. И поскольку бо́льшую часть силы у него отняли и надежно спрятали, он мог воздействовать на мир лишь самым слабым образом.

Здесь, кстати, следует кое-что прояснить. Мы говорим, что Разрушителя «освободили» из заточения. Но это неверно. Когда сила Источника оказалась на свободе, вышеупомянутое равновесие нарушилось в пользу Разрушителя, однако он по-прежнему был слишком слаб, чтобы уничтожить мир в мгновение ока, как ему хотелось. Дело в том, что значительную часть могущества Разрушителя составляло его собственное тело, которое по-прежнему оставалось спрятанным в неизвестном месте.

Вот поэтому Разрушитель и был так одержим поисками части самого себя.

47

Когда-то туман вызывал у Эленда беспокойство. Казался воплощением неизведанного — загадочным, недружелюбным, принадлежавшим скорее алломантам, чем обычным людям.

Но теперь Эленд и сам сделался алломантом. Он стоял и спокойно смотрел вверх, на клубы белого дыма, которые беспрестанно меняли форму, двигались, кружились. По небу текли белые реки. Чудилось, что вот-вот унесет призрачным течением. Когда в Эленде проснулись алломантические силы, Вин первым делом процитировала ему девиз Кельсера, к которому теперь можно было относиться лишь с иронией: «Туман — наш друг. Он прячет нас. Защищает нас. Дает нам силу».

Прошло уже три дня с тех пор, как Вин попала в плен.