Читаем Герои Смуты полностью

По признанию самого князя Бориса Лыкова, особых последствий это не имело, не считая неприятного местнического разбирательства с Пожарским. На княгиню Марию Лыкову был наложен домашний арест: ей запретили покидать свой двор в Москве («не велели от себя без указу с дворишка съезжать»), а ее сына выслали на службу воеводою в Белгород, где он и оставался вплоть до того, как перешел на сторону Лжедмитрия I.[359] Конечно, если бы доносы и судные дела разбирались обычным порядком, тогда бы князь Борис Лыков оказался не ответчиком в Разрядной избе по рядовому местническому спору, а где-нибудь в ссылке следом за Романовыми. Однако этого не случилось, в деле 1602 года нет ни намека на дополнительные политические обвинения Лыкову или его матери. Приписанное им князю Пожарскому доносительство поэтому не стоит принимать на веру. И не только из-за того, что оно плохо соотносится с героическим обликом князя Дмитрия Михайловича. Может быть, у Бориса Лыкова и его матери даже были основания подозревать княгиню Марию Пожарскую в передаче каких-то неосторожных разговоров царице. Ведь при дворе Бориса Годунова легко было проговориться, доносчиков там действительно хватало! Но, видно, предмет подозрительных речей не выходил дальше «рассужденья», или попросту злословья, в родственном кругу.

Упоминание князей Голицыных и Татевых как пострадавшей стороны в 1602 году показывает, что все опасные разговоры, о которых стало якобы известно княгине Марии Пожарской и ее сыну князю Дмитрию Михайловичу, велись между близкими людьми и родственниками, к тому же действительно враждебно настроенными к Борису Годунову. Мать князей Василия, Ивана и Андрея Васильевичей Голицыных происходила из рода Татевых и приходилась родной теткой князю Борису Петровичу Татеву[360]. В свою очередь, жена князя Бориса Татева Марья Михайловна — родная сестра князя Бориса Лыкова. Не случайно и упоминание вдовы Олены (Елены), жены боярина князя Василия Федоровича Скопина-Шуйского и матери будущего героя Смуты князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Дело в том, что она тоже происходила из рода Татевых[361]. Князь Борис Татев приходился ей родным племянником[362]. Однако обвинять княгиню Марию Пожарскую и ее сына в том, что они доносили Борису Годунову на князя Бориса Лыкова и его высоких родственников и покровителей, трудно, потому что князья Татевы были также и их однородцами — стародубскими князьями. Свидетельствовать против князей своего рода для Пожарских было бы самоубийственно, после этого могло произойти крушение их службы при дворе. Сам князь Дмитрий Михайлович с особым уважением относился к вдове Олене Скопиной-Шуйской (между тем на нее, по словам князя Лыкова, Пожарские тоже доносили). Впоследствии князь Дмитрий Пожарский фактически стал ее душеприказчиком[363].

С какой же целью князь Борис Лыков стал «ворошить прошлое»? Создается впечатление, что он стремился отомстить своему обидчику и намеренно ссорил его и его мать с теми родственниками, кто мог оказать им поддержку уже при дворе царя Василия Шуйского, где боярин князь Борис Лыков стал одним из первых «ушников»[364].

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский, видимо, пользовался доверием Бориса Годунова и всё время его царствования находился на службе в Москве. В самом начале сентября 1603 года ему поручили выступить на суде по местническому спору своего «старейшего дяди» князя Андрея Ивановича Гундорова, назначенного окольничим в традиционном походе царя Бориса Годунова в Троицесергиев монастырь[365]. Известно, что князь Дмитрий Пожарский получал жалованье 20 рублей из Галицкой четверти; он расписывался в кормленной книге 112 (1603/04) года как за себя, так и за других дворян и детей боярских[366]. Кому-то князь Пожарский помогал по родству, как своему зятю стольнику князю Никите Андреевичу Хованскому. Расписавшись в книге за получение денег костромского выборного дворянина князя Семена Юрьевича Вяземского, он поддержал должника. В боярском списке 1602/03 года рядом с именем князя Семена Вяземского стояла помета: «В Кузмодемьянском на правеже»[367], а деньги из чети брал сын князя Семена Вяземского, очевидно, чтобы помочь отцу расплатиться с кредиторами. Дела самого князя Дмитрия Михайловича Пожарского шли неплохо; судя по кормленной книге, больше половины своего оклада — 12 рублей — он потратил в 1603/04 году на приобретение хорошего коня в Конюшенном приказе (деньги удержали из его четвертного оклада). Немалыми были и его земельные владения. За князем были утверждены наследственные земли его отца в Стародубе, подмосковная вотчина в селе Медведкове, приданные вотчины матери в Коломенском и, возможно, Юрьев-Польском уездах. К отцовским поместьям в Мещовском и Серпейском уездах князь Дмитрий Михайлович добавил в 1599/1600 году собственное поместье из подмосковных земель[368]. Известны также его владения в Рязанском уезде[369].