На этот раз среди пленных не попалось толстых, одни худые. Капитан с седыми усами, студент в тужурке, двое юнкеров да статный, красивый гвардии кавалерист. На всех было три лопаты, офицеры копали по очереди. Все они были биты на допросе, контужены взрывами, но кавалериста, раненного в плечо, берегли – он не копал, а сидел на земле, бледный, погруженный в свои мысли. Ефим все вглядывался в его лицо с темной бородкой, будто знакомое. Смутно, как ил со дна, мерещилось что-то в памяти, да так и осело, не найдя толку.

Для пропаганды к месту казни согнали станичников, одних баб да стариков. Кузьма Ильич в комиссарской кожанке, в фуражке с красной звездой, завел агитацию.

– Царские прихвостни, гноившие вас в окопах, гнавшие под пули, – все они враги пролетариата!

Бабы слушали испуганно, крестились. Видно было, что жалеют молодых офицеров и не чувствуют революционной необходимости их убивать. Расстрельная команда в пять человек построилась напротив пяти офицеров, стоящих на грядке свежей земли. Патронов выдали по одному, чтоб целиться прямо в сердце. Недобитых уже в могиле прикалывали штыком.

– Мы не ищем обвинительных улик! – рукой резал воздух Кузьма Ильич. – Мы лишь орудие возмездия против обреченного на гибель класса!

Седоусый капитан слушал брезгливо, подергивал ноздрями, словно нюхал гнилую луковицу. Юнкера смотрели в небо, будто прощались с кем-то дальним, высоким. Кавалерист держался за раненое плечо. По знаку Кузьмы Ильича Ефим, Куница и прочие бойцы взяли оружие наизготовку.

В эту секунду кавалерист глянул на Ефима, и тот сообразил, что не ошибся. Припомнился ему целковый, так и зашитый в опояске вместе с тремя золотыми червонцами, добытыми при дележе богатого барыша.

– Владычице моя Богородице, молю Тя смиренно: воззри на мя милостивым Твоим оком, и не возгнушайся мене, всего помраченнаго, всего оскверненнаго, всего в тине сластей и страстей погруженнаго, люте падшаго и возстати не могущаго, – бормотала точно в ухо Ефиму старуха в темном платке, стоящая среди жителей в обнимку с бледной, насмерть перепуганной молодкой. Молитва свербила в голове Ефима, выкручивала спазмом душу, как сырыми ночами крутило больную ногу. Не помогал от этой боли ни растертый с беленой барсучий жир, ни самый крепкий самогон.

Ефим поглядел на босые ноги офицеров и подумал не ко времени: «Зябко им, поди, земля-то стылая».

На команду «пли!» он выстрелил, но не в «своего» кавалериста, а мимо него, вроде как случайно. Усатый капитан, падая, задел и этого, повалились все. Куница побежал, сапогами и прикладом скидывая мертвых и раненых в могилу. Бойцы стали докалывать раненых штыками, но Ефим украдкой воткнул штык не в грудь «своему» офицеру, а в землю поблизости. Рубаха его и так была вся залита кровью, и никто не приметил нарушения боевой дисциплины. На прощанье Кузьма Ильич из своего маузера пристрелил капитана, хрипящего кровавыми пузырями, и сел на готовую подводу. Был приказ выступать со станции. Закапывать расстрелянных оставили бабам и старикам.

Проезжая, Ефим Щепкин видел, как молодка в полушубке и в купеческих сапожках кинулась к яме, повалилась на грядку грудью. «Дай Бог, останется живой, – подумал Ефим про молодого кавалериста. – Не то как станет по ночам ходить да просить свой рубль обратно».

По своему увечью и по старой дружбе Ефим тоже приладился на телеге рядом с командиром, прочие бойцы шагали рядом.

– И так мы расправимся с каждым врагом советской власти! – продолжал свою агитацию Кузьма Ильич. Он замолчал только когда в степи начали тяжело и гулко бухать шестидюймовые.

Глава 20

Маша

Не торопясь разомкнуть веки, он лежал в сладкой полудреме, прислушиваясь к забытым за долгую зиму запахам дачного дома. К аромату смолистого, просушенного майским солнцем дерева прибавлялся легкий дурман лампадного масла из комнаты няни, горький дух тысячелистника и пижмы, с прошлой осени разложенных по шкафам от моли, свежесть крахмальных простынь. Андрей слышал, как бабочка билась в стекло. Вспоминал буфет на железнодорожной станции, стук колес, текущий за окном вагона среднерусский пейзаж. А затем – заросшую травой дорожку к дому, поздний ужин в столовой, где еще не сняты с мебели полотняные чехлы. Вспоминал, как отец на руках нес его, полусонного, из-за стола в постель.

По коридорчику торопливо проходит прислуга, из кухни слышится голос матери. Сейчас позовут к завтраку. Будет чай с душистой мятой, оладьи. Надо велеть кухарке нажарить побольше оладий. Он обмакнет румяный бок в сметану… Еще, еще. Откуда этот голод? И боль, уже привычная, словно ставшая частью его самого. И запах ладана, как в церкви на поминках.

Долматова будто осыпало ледяной крошкой – жизнь его давно уже составляли ночные переходы в грязи и снегу, огонь батарей, отчаяние русской катастрофы и разверстая перед ним могила. Детство, крахмальные простыни, залитый солнцем дачный дом с верандой – давнее счастье лишь привиделось в бреду. А может, это и есть смерть?