Читаем Герой полностью

Князь мельком заметил, как Ирина, до того сидевшая в кресле со скучающим видом и смотревшая в окно, сверкнула глазами на Терещенко, наклонившегося к столику с чашкой. «Вот еще забота, – подумал князь. – Влюблены они, что ли, друг в друга? Надобно наконец поговорить с Аринушкой».

Михаил Иванович оказывал Ирине знаки внимания еще перед войной, но тогда его оттеснил барон фон Ливен, которого принимали весьма благосклонно. Терещенко перестал бывать, однако в последние два месяца снова начал появляться в их гостиной чуть не каждый день, привозил ананасы и персики из своих оранжерей, доставал контрамарки на модные представления. Княгиня говорила мужу, что Михаил Иванович не сегодня, так завтра сделает предложение и нужно предоставить решение Аринушке. Все в доме знали, как она своенравна, и боялись возражать, чтоб не поступила назло.

– Вы все справедливо говорите, Михаил Иванович, – вмешалась фрейлина Зубцова. – В правительстве мало дельных людей. Но кроме вашей политики есть и высший промысел. Бог не оставит нас.

– Графиня, все русские беды от того, что мы привыкли полагаться на «авось», то есть на божью благодать, которая, по-нашему, превыше юридических законов и даже простых законов бытия…

– Нет, наши беды от того, что мы мало веруем! Что взяли привычку смеяться над священными идеалами! – воскликнул князь, забыв о данном жене обещании не затевать ни с кем горячих споров. Недавно доктор установил у него опасную болезнь сердца и вместе с пилюлями прописал покой, хотя рецепт этот был решительно неисполним. – Но русский народ набожен и терпелив! Он не пойдет за вами, отвергнет соблазнителей… Я верю в русского солдата!..

На этих словах вошел Савелий, объявил:

– Штаб-ротмистр Андрей Петрович Долматов желает видеть вашу светлость.

Княгиня оглянулась на мужа.

– Проси!

– Долматов – это тот офицер, который все писал Верочке с фронта? – улыбнулась графиня Зубцова.

– Вот он вам, собственной персоной, русский герой! – не без патетики воскликнул князь. – Два Георгиевских креста и медаль! Честь гвардии, достойный сын отечества. Прошу любить и жаловать!

Терещенко продолжал усмехаться, но лицо его сделалось несколько кислым. Вошел Долматов, который в своем мундире, с орденскими колодками на груди и в самом деле служил живым образцом героя-офицера. Пылкого юношу воспитала война, дала ему прямой и твердый взгляд со щепоткой горечи, прочертила складку меж бровей, добавила металла негромкому голосу. Князь крепко пожал его руку, оглядывая с выражением отеческой гордости.

– Чрезвычайно рад, Андрей Петрович! Наслышан о вашем мужестве, поздравляю с новым чином и наградой.

Княгиня тоже подошла приветствовать Долматова.

– Очень мило, что навестили нас, Андрей Петрович. Надеюсь, вы дождетесь Верочку. Она целыми днями пропадает в своем госпитале… Представляю, каких ужасов она там насмотрелась! И ничего нам не рассказывает, буквально ничего!

– Нынче все девушки пошли в медицинские сестры, это общее увлечение, даже в императорской семье, – начала было графиня, но отчего-то не стала продолжать.

Долматов общим поклоном приветствовал дам и Михаила Ивановича. Достав из кармана золотой портсигар и постукивая по нему папиросой, Терещенко кивнул в ответ.

– Рад видеть вас в добром здравии, Долматов!

– Ну, пойдемте в мой кабинет, – князь взял офицера под руку.

Они сразу начали говорить о положении в армии, вернее, говорил князь, доставая из орехового шкапчика графин и рюмки.

– Знаю, голубчик, положение на фронте тяжелейшее. Война – как ржавчина, разъедает, разрушает все человеческое в людях. Мы начинаем звереть. Если не опомнимся, когда-нибудь война погубит всю цивилизацию…

Он рассказал, как ему довелось выехать с инспекцией на фронт и его, закаленного человека, поразил чрезвычайно сильный запах разлагающихся трупов, который стоял повсюду, хотя боевые действия в этом районе окончились с неделю назад. Князь сидел с генералами, его угощали обедом и чаем, но он не мог проглотить и куска, недоумевая про себя, как другие привыкают к этому запаху.

Он говорил о том, что человечество не предвидело последствий той массовой поражающей силы современных орудий убийства, и эта война должна стать порогом, за которым навсегда окончатся любые войны.

– Тут уже не рыцарская схватка, не испытанье молодецкой силы. Это бойня! Я слышал, немцы роют километровые траншеи моторными плугами и сбрасывают убитых. Французы обливают поля сражений керосином и жгут. Порой мне кажется, что все это не мог придумать и осуществить человек, за этим стоит какая-то дьявольская воля.

Долматов молчал, и князь спохватился.

– Ну, расскажите, голубчик, как вы, что?

– Назначен в отпуск после ранения, – доложил молодой офицер, приподнимаясь с места. – А главное… Имею надежду говорить с Верой Александровной. И осмелюсь просить руки вашей дочери.

Князь про себя изумился переходу. Пока он рассуждал о том, что вся Европа превратилась в мертвецкую, в душе его собеседника разворачивались совсем другие картины и мысли. Это было так же странно, как чаепитие среди поля боя.

– Что-что? – переспросил на всякий случай князь.