Читаем Герметикон полностью

— Полет — да, с посадкой налажали, — хмыкнула брюнетка, припомнив, как нелепо врезались они в воду, а после не сумели погасить скорость и вылетели на берег. То, что осталось от паровинга, пришлось отправить на переплавку.

— Но ведь мы живы.

— С этим не поспоришь.

— Ты со мной? — тихо спросила Кира.

— Если я сломаю хоть один ноготь, я тебя убью.

Решение принято.

Кира с облегчением рассмеялась и взяла подругу за руку:

— Пойдем, покажу, где лежат парашюты.

///

Герметикон — это небо.

Однако большинство людей никогда в жизни в него не поднималось, не летало ни на цеппеле, ни на паровинге, ни на новомодных аэропланах, которые, по примеру Галаны, стали строить во всех развитых мирах. Небо — удел избранных и счастливчиков, небо не подпускает всех подряд, не желая, чтобы прозрачную голубизну испачкали грязными сапогами, небо манит…

И показывает мир совсем другим: большое делается крошечным, объемное кажется нарисованным, а люди исчезают или превращаются в точки. Однако сонный Даген Тур даже с высоты выглядел чистеньким, аккуратным и консервативным.

— Красиво, — оценила Сувар, разглядывая город. — Кажется, я понимаю, почему твои новые родственники влюблены в него.

— Даген Тур — один из старейших городов Ожерелья, а значит — Герметикона. Его никогда не перестраивали, только восстанавливали, поэтому даже сейчас его архитектура в точности копирует архитектуру материнской планеты, — рассказала Кира. — Тем он интересен и ценен.

Каменные дома под черепичными крышами, узкие, мощенные булыжником улицы, ратуша на главной площади… Главная площадь носила имя Доброго Маркуса, и на ней стоял величественный собор с высоченной колокольней, отделанный драгоценным ферсайским мрамором и украшенный бесчисленными скульптурами. Немного корявыми, потому что все они были созданы еще в Эпоху Ожерелья, когда люди только расселялись по Герметикону и знали всего девять планет.

Даген Тур не хотел и не собирался меняться, и все "современные" постройки — двухсотлетний вокзал, эллинг и склады — располагались за его пределами, не вклиниваясь в привычный облик: ведь лингийцы традиционно предпочитали неизвестному проверенное.

— У них появилось электричество и канализация, но они запрещают въезжать в город на автомобиле.

— Как же ты выкручиваешься? — изумилась Ачива, вспомнив нежную любовь подруги к спортивным машинам.

— Никак, — вздохнула Кира. — Езжу в коляске.

— Запряженной лошадьми?

— Да.

— Ужасно, — покачала головой брюнетка. — Пусть Помпилио заставит их одуматься.

Она плохо понимала реалии жизни в лингийской глубинке, но объяснять что-то или доказывать Кира не стала, просто рассказала:

— Четыреста с лишним лет назад местные приняли закон, требующий от возниц убирать навоз. Штраф — цехин. Возница Помпилио останавливается и убирает точно так же, как любой извозчик или фермер, привезший на рынок овощи. И ты должна понимать, что мой супруг отнюдь не скряга, он может выложить цехинами все улицы и площади Даген Тура, но он понимает, что есть вещи, которые нужно делать.

Несколько секунд Сувар молчала, после чего осторожно поинтересовалась:

— И что?

— Местным нравится, когда на улицах чисто.

— Как это связано с автомобилями?

— Местным они не нравятся.

Ответить понятнее было невозможно.

— Почему ты называешь их местными? — спросила Ачива.

— Раньше называла лингийцами, теперь — местными. — Кира выдержала паузу. — Если все продолжит идти так, как сейчас, скоро я стану называть их нашими. Как Помпилио.

— И станешь настоящей лингийкой.

— Да.

— Ты этого хочешь?

— Мы об этом говорили, Сувар, — напомнила Кира, поглаживая штурвал. — Нет смысла возвращаться к теме.

— Я улетела с Кардонии вскоре после начала войны, но чувствую себя кардонийкой.

— Я не смогу изменить прошлое, но сейчас мы говорим о будущем, — твердо произнесла рыжая.

Тем временем "Дрезе" поднялся в безоблачное небо на оговоренную высоту, рация ожила, радист подключил внешние динамики, и кабину паровинга наполнил голос капитана Жакомо:

— Адира, мы в километре над озером.

Кира улыбнулась, бросила быстрый взгляд на подругу и нахмурилась, разглядев в глазах Сувар нерешительность.

— Боишься?

— Есть нехорошее чувство… — протянула светская львица.

— Насколько нехорошее?

— Как будто ноготь я все-таки сломаю.

Несколько секунд Кира обдумывала слова Ачивы, после чего распорядилась:

— Капитан, пожалуйста, поднимитесь еще на триста метров.

Радист продублировал приказ, и цеппель вновь пришел в движение.

— Думаешь, так будет лучше? — немного нервно спросила брюнетка.

— С большей высоты падать интереснее, — немного нервно ответила Кира.

— И дольше.

— Ненамного.

Радист, пользуясь тем, что его никто не видит, вытер со лба пот. Сидящий у кузеля механик — тоже. И заодно принялся возносить молитву Доброму Маркусу, покровителю Линги, потому что молитву святому Хешу, покровителю цепарей, он уже прочитал. И вскрикнул, когда паровинг качнуло.

— На этой высоте сильный ветер, — сообщил Жакомо то, что паровингеры и так почувствовали. — Как дела у вас?

— Покачивает, — не стала скрывать Кира. — Опуститесь до тысячи двухсот.

— Слушаюсь.