Читаем Герметикон полностью

— Думаешь, он надеялся вызвать во мне чувство? — тихо прошептала Агафрена. — И потому терпел так долго, не позволяя себе отвечать на мою ненависть тем же?

— Или же Вениамин догадался о нас. — Холь повернул голову и ткнулся лицом в волосы женщины, закрыл глаза, вдохнул их запах, такой знакомый, такой сладкий… Вдохнул и понял, что всё остальное — неважно. У него есть Агафрена. Он счастлив.

— Если узнал — отомстит.

— Неважно, — прошелестел Алоиз, продолжая прижиматься к женщине. — Неважно.

Они не называли свои отношения связью, чурались этого слова, бежали от него. Они не знали, чем всё закончится, могли лишь надеяться… причём надеяться даже не на стечение обстоятельств — на чудо, надеяться и мечтать, что всё закончится хорошо и их рискованные, но безумно сладкие отношения, разрывать которые они не собирались, приведут к чему-нибудь хорошему.

Они надеялись.

И ещё они знали, что никакие отступные, ничто на свете не позволит Мритскому простить их и позабыть об обиде, и выход из создавшегося положения Алоиз видел один.

— Даже если Вениамин знает о нас, это не имеет значения: послезавтра всё решится, — прошептал инженер, обнимая лежащую рядом женщину. — Второй эксперимент станет нашим спасением. Ты ведь помнишь…

— Да, — едва слышно перебила его Агафрена. — Я помню…

— Я всё сделаю. Ради тебя — всё, что угодно.

— Я боюсь за тебя.

— Не надо, я всё рассчитал.

— Один цеппель уже погиб.

— Случайность.

— Твой эксперимент опасен.

— Любой эксперимент опасен.

— Алоиз!

— Я все рассчитал, любимая, я ведь занимаюсь наукой. — Он нежно провёл рукой по волосам Агафрены. — Вчера мы говорили с Вениамином, и я всё объяснил. Я сказал, что идея с Накопителем хороша, однако при его построении была допущена ошибка. Поэтому второй эксперимент — с Транслятором — даст совсем иной результат. Он поверил.

— Он умён.

— Но дело действительно обстоит именно так: я буду работать с чистой энергией, буду изучать её… В целях безопасности я отведу "Исследователь-2" подальше от форта, Вениамин, разумеется, пожелает наблюдать происходящее самолично и отправится следом, скорее всего, на "Повелителе неба". — Алоиз выдержал паузу. — И я его убью.

Агафрена вздохнула и тихонько вздрогнула.

Возможно, от лёгкого ужаса, от ощущения себя убийцей, от того, что запачкалась помысленным. А возможно — от нетерпения, понимая, как станет волноваться оставшиеся до эксперимента часы. Как будет считать минуты до освобождения.

— Главное, чтобы ты оставалась в форте.

— Я скажусь больной.

— Обязательно, любимая. В противном случае у меня будут связаны руки.

Они говорили об этом не в первый раз, но ощущение неправильности происходящего не пропадало.

— А вдруг Вениамин последует за тобой пешком? — спросила женщина. — Он непредсказуем, вдруг решит наблюдать за экспериментом с земли?

— Если не в крепости, то всё равно, — уверенно ответил инженер. — Я трижды перепроверил расчёты и абсолютно уверен в том, что всё получится. Я достану его на земле, достану в цеппеле, достану на площадке башни… Если тебя не будет рядом. Вениамина могут защитить только стены командного пункта, но оттуда я его выманю. Вторая его защита — ты. Тебя не должно быть рядом.

Она знала. Она всё это знала, помнила, придумала, как будет действовать, но до сих пор с трудом мирилась с тем, что…

— Ты станешь убийцей… Создатель от тебя отвернётся.

Судьба решила пошутить, и второй мужчина Агафрены тоже оказался верующим. Холь, в отличие от Мритского, фанатиком не был, однако искренне считал себя хорошим олгеменом, и решение пролить кровь человека далось инженеру нелегко.

Однако, приняв решение, он не собирался отступать.

— Ты подарила мне смысл жизни, подарила сына и сделала счастливым. — Алоиз с невообразимой нежностью поцеловал любимую в губы. — Ради тебя я пойду на всё, убью хоть одного Мритского, хоть сотню — неважно.

— Только сам останься в живых. — На прекрасных глазах Агафрены выступили слёзы. — Потому что ты — моё счастье…

* * *

Не можешь быть добрым — не будь злым.

Казалось бы, что проще?

Казалось бы, самый естественный выбор в том случае, если дорожишь душой.

Казалось бы, остановись.

Казалось бы…

Удержи равновесие в поступках, не пей из чаши гнева лишку, окутываясь кровавой тьмой. Не позволяй корявому править из тебя себе подобное. Держись, но…

Но так, увы, не бывает.

Тень и свет не играют внутри тебя, а ведут смертельную схватку, и, отказываясь от добра, ты открываешь двери злу. Пусть не желая. Пусть страдая. Пусть ненавидя себя… И выплёскивая эту ненависть на жертв. Становясь чернее и чернее.

У Тьмы нет дна, и всегда есть возможность опуститься ниже. Было бы желание или "обстоятельства", на которые любят ссылаться слабаки и лицемеры. Впрочем…

Вениамин Мритский не был ни тем, ни другим, ему не требовались оправдания ни перед Создателем, ни тем более перед самим собой. Он точно знал, на что променял милость Господа: на удовлетворение амбиций, на безграничную власть, на возможность стать первым, и не собирался извиняться и каяться. Он смирился с тем, что душа его будет страдать в одиночестве, но оставался ревностным олгеменом.