Читаем Герметикон полностью

— Так вот, природа Пустоты до сих пор представляет собой загадку, — вернулся к импровизированной лекции инженер. — Мы изучаем жалкие крохи информации и не в состоянии составить полноценное описание пространства, через которое ежедневно путешествуют цеппели по всему Герметикону. В этом, наверное, кроется главная проблема: в Пустоте мы гости, появляемся на считаные минуты и вновь уносимся прочь. Для полноценного же наблюдения требуются многочисленные переходы, а средствами для столь дорогих исследований располагают далеко не все.

— А как же Герметикон? — подняла брови Агафрена.

Знаменитая планета ученых, открывшая человечеству второй, после Вечных Дыр, способ путешествия между мирами, Герметикон заслуженно считался двигателем научного прогресса, и его пренебрежение изучением Пустоты вызвало у женщины удивление.

— Университеты и академии Герметикона занимаются Пустотой не более, чем в остальных мирах, — тут же ответил Алоиз. — Если они и проводят глубокие исследования, то не делятся результатами.

— Почему?

— Герметикон разработал астринги и до сих пор хранит их тайну, — напомнил Мритский. — Кто знает, что им в действительности известно о Пустоте?

Женщина выдержала паузу, во время которой поправила широкополую шляпку, украшенную тремя розовыми цветками, после чего осведомилась:

— Но если действительность столь ужасна, что Герметикон вынужден её скрывать, зачем Пустотой занялись вы?

Мужчины переглянулись.

— И в первую очередь вы, Алоиз, ведь Вениамин, насколько я понимаю, не будет подвергаться риску во время эксперимента.

Легчайший укол достиг цели.

— Я не могу рисковать, я несу ответственность перед Мритией, — улыбнулся губернатор. Но глаза его на мгновение стали холоднее полярного ветра.

— Агафрена, прошу вас помнить, что мы с Вениамином партнёры, — несколько неожиданно, вопреки правилам этикета, требующего не обращать внимания на пикировку супругов, произнёс инженер. — Мы давно поделили обязанности и полностью отдаёмся работе. Что же касается Пустоты… — На губах Алоиза появилась сентиментальная усмешка. — То она всегда меня манила. — Ещё одна короткая пауза. — Обычно первый переход нагоняет на людей страх, а я, как сейчас помню, спросил отца, из чего состоит Пустота. Есть ли в ней леса и реки? И весь переход не отлипал от иллюминатора, стараясь разглядеть Знаки. Мне было одиннадцать.

— Ты настоящий уникум, — покачал головой Мритский, который до сих пор не слышал этой истории. — А Знаки ловил?

— Два раза, — спокойно ответил Холь. — Причём один раз — в скафандре.

— Ты не рассказывал, — поднял густые брови Мритский.

— Я ведь выжил, — пожал плечами инженер.

Он не строил из себя героя, он действительно считал, что глупо обсуждать оставшуюся позади опасность, и корил себя за длинный язык.

— Вы поймали Знак во время ваших страшных экспериментов? — Только тот, кто очень хорошо знал Агафрену, смог бы различить дрожь в её голосе.

— Эксперименты отнюдь не страшные, а очень интересные, — делано рассмеялся Алоиз, изо всех сил давая понять, что говорить не о чем. — К тому же скафандр спроектирован так, что я не могу его снять без посторонней помощи и не могу отцепить страховочный трос. Я находился в полной безопасности, но эксперимент, увы, был сорван.

— Как вы можете так спокойно говорить об эксперименте, во время которого едва не погибли?

Мритский, о присутствии которого Агафрена, похоже, позабыла, вновь потёр бороду, но промолчал, направив взор вниз, разглядывая далёкую землю через решётку площадки.

— А о чём ещё говорить, если не об экспериментах? — удивился инженер. — В конце концов, ради их проведения я изобрёл скафандр… — Сентиментальная усмешка внезапно стала грустной-грустной. Холь вспомнил нечто неимоверно печальное, и показалось, что он прервётся, а то и вовсе остановит лекцию, но Алоиз удержал себя в руках: — Тридцать раз я выходил в Пустоту во время переходов, провёл множество опытов, но не обнаружил ничего интересного, ничего такого, что возбудило бы мой разум.

— Потому что переход, по сути, труба, — вставил Мритский, продолжая смотреть вниз. — Искусственное образование в теле Пустоты.

Возможно, что добавление, явно сделанное с чужих слов, в других устах прозвучало бы жалко, но Вениамин умел говорить веско, и даже Агафрене реплика мужа показалась уместной и важной.

— Возникло предположение: собственно, тоннель имеет весьма опосредованное отношение к веществу Пустоты, опыты в нём ничего не дадут, и я сосредоточил усилия на моменте создания "окна", — вернул себе слово Холь. — Там, где бушующая энергия крутит пространство, формируя межзвёздный тоннель.

— Но "окно" существует недолго, — пробормотала Агафрена.

Лекция, да ещё читаемая непосредственно в зоне эксперимента, рядом с готовыми к работе уловителями, увлекла женщину. К тому же Агафрена получила превосходное образование и понимала всё, о чём говорил инженер.

— Это была вторая проблема, — кивнул Холь.

— Что же вы поставили на первое место?

— Требовалось понять, хотя бы в общих чертах, что за энергия выделяется при образовании перехода и каким образом её можно преобразовать.