Читаем Герметикон полностью

— Откуда ты знаешь?

— Шаги считаю.

— Зачем? — удивился Тыква.

— Со скуки.

Потому что экзотический горный пейзаж интересен лишь первые десять минут, а потом ты понимаешь, что красиво разбросанные камни мешают идти, любое неосторожное движение может привести к вывиху или перелому, а величественные скалы закрывают горизонт, и ты представляешь свой путь не дальше чем на пол-лиги. Ах да, еще и с кислородом плохо, но путешественники, к счастью, находились не настолько высоко, чтобы возникли проблемы с дыханием.

Мужчины переносили дорогу стоически, лишь иногда отпускали ругательства, Тыква даже поддерживал Кугу на особо опасных участках. Привереда тоже старалась, но было видно, что ей тяжело.

— Думаю, Грозный хочет прошагать десятку, — продолжил Рыжий. — Он парень крепкий.

— Десять лиг? — простонала Куга.

— Мы прошли, сколько сумели, — решительно сказала Привереда. — Рыжий, догони Грозного и скажи, что пора делать привал.

— Сама беги.

Возможно, Рыжий и был полицейским, но вот воспитанием его занимались спустя рукава.

— Тебе лень?

— Экономлю силы, они еще пригодятся. — Рыжий осклабился и повернулся к Тыкве: — Что скажешь о "браслетах" Грозного, а? У тебя было время подумать.

— А зачем мне думать о его "браслетах"? — поинтересовался спорки, вытирая со лба пот.

— Потому что он может оказаться преступником.

— Любой из нас может оказаться преступником, — хмыкнул Тыква. — Как правильно заметила Привереда, полицейского жетона у тебя нет. И ключа от наручников у тебя нет. И самих наручников никто не видел, так что…

— То есть ты не беспокоишься?

— До тех пор, пока не вспомню, кто я такой, мне вообще на все плевать, — честно ответил Тыква. — Нет смысла дергаться. Я могу оказаться царем спорки, а могу — беглым каторжником. Возможно, эта милая девушка — моя наложница. — Он кивнул на Кугу. — Или жена, или мы вообще незнакомы. Мы сочли Свечку шлюхой, но она больше тянет на девственницу, которую вытряхнуло из одежды. Привереда смахивает на адигену, но манерам легко обучиться, а дурной характер ни о чем не говорит.

— Спасибо, Тыква.

— На здоровье. — Спорки зевнул. — Что же касается тебя, Рыжий, то ты можешь оказаться и полицейским, и преступником, и моим телохранителем. И все — с одинаковой вероятностью.

— Красиво загнул, — признал Рыжий. — Какой вывод?

— Наслаждайся тем, что ничего не помнишь, — пожал плечами спорки. — Мы оказались в удивительной ситуации: нам все безразлично. Не зря ведь говорят, что чистая совесть — это признак плохой памяти, вот и пользуйся. Мы никому ничего не должны, и нам никто ничего не должен. Мы абсолютно свободны.

— Непривычная мысль.

— Значит, Рыжий, ты слишком занятой человек. А ты что скажешь? — Тыква с улыбкой посмотрел на Кугу. — Не припоминаешь среди своих друзей красивого спорки?

— Нет.

— Тем лучше. Мы можем начать все сначала.

— А если между нами ничего не было?

— Мы можем это изменить.

— Он к тебе клеится, — усмехнулась Привереда.

— Я заметила, — не стала скрывать Куга. — И, кажется, я к такому привыкла.

Все спорки — уроды. Это жесткое определение прикипело к ним намертво, стало их синонимом, их грязной, но заслуженной кличкой. Уроды. Белый Мор жестоко поиграл со своими детьми, сделав их внешность отвратительной для взгляда обычного человека, но выходцев с Куги ужасная болезнь пожалела. Мазнула по ним кисточкой, навсегда окрасив волосы в синий цвет, и больше не тронула. Более того, Мор сделал так, что спорки с Куги отличались удивительной, тонкой красотой, заставляющей сердца сжиматься, а души — петь. Синеволосые очаровывали, и даже адигены, случалось, теряли головы от чар этих прелестниц.

— Ну и ладно!

Привереда резко ускорила шаг.

— Ты далеко?

— Поговорить с Грозным насчет привала, — зло ответила девушка. — Вас ведь не допросишься.

* * *