Четыре фигуры слились, обернувшись одной — размытой, дребезжащей на полу, рычащей. Фигура дергалась и кричала на несколько голосов, от нее отлетали золоченые части брони и обрывки алого тряпья. Потом алого сделалось больше, а крик превратился в визг, резко сменившись влажным хрустом. Зазвенели по полу золотые пластины вперемешку с клочками волос и бесформенными кусками мокрой плоти. Один из кусков показался Гензелю смутно знакомым. Словно бы…

— Отвернись, сестрица! — бросил он Гретель и потянул ее к выходу. — Разве не видишь, его величество занят важными государственными делами!.. Сейчас ему не до нас, грязных квартеронов…

Пол был усеян смазанными кляксами крови — точно стол в трактире вином. Вглядываться в них Гензель не хотел. Человеческая кровь всегда выглядит одинаково. Да и не определишь на вид, сколько в ней и в каких пропорциях смешано…

Оказавшись за пределами лаборатории, Гензель потянул рычаг — и бронированные пластины запечатали ее, мгновенно обрезав доносившиеся из помещения звуки — жадный треск и хлюпанье.

Опираться на правую ногу все еще было тяжело — и Гретель поддерживала его, пока они шли по коридору. В ее тощем теле оказалось на удивление много сил. Но все то время, что они шли, Гретель молчала.

Было это молчание задумчивым или безразличным? Гензель не знал.

— Сестрица… — позвал он лишь для того, чтобы услышать ее голос. — Ты как?

— В порядке, братец, — отозвалась она. — Но я не уверена, что ты выдержишь долгую дорогу.

— Ни к чему. Снаружи должны были остаться королевские корабли. Думаю, его величество не будет против, если мы одолжим один из них.

— Думаю, нет. Честно говоря, братец, мне уже немного надоели горы.

Гензель улыбнулся. Скорее всего, улыбка получилась жутковатой, но сейчас ее никто не видел.

— Постой-ка…

— В чем дело? — встревожилась Гретель. — Болит?

— Нет… У тебя в сумке что-то болтается. Дай-ка я выну.

Когда он вытащил руку из сумки, на ладони лежало яблоко.

Сочное, большое, с румяными боками. Наверняка очень сладкое.

Скорее всего. Яблоки — странная штука. Нипочем не отгадаешь, какое оно на вкус, пока не откусишь.

Гензель задумчиво разглядывал его некоторое время.

— Улетим, только не в Лаленбург. Знаешь, мне до чертиков надоели яблоки. Наверно, у меня развилась какая-то аллергия. Мутит от одного запаха. Кажется, я больше никогда в жизни не стану есть яблок.

Гретель взяла яблоко и провела по его лоснящемуся боку тонкими бледными пальцами.

— Мы улетим туда, где никто в жизни ни разу не видел яблока. Куда-нибудь очень далеко, — сказала она.

— Серьезно? — не удержавшись, спросил он.

— Ну что ты, братец. Я шучу. Это же невозможно.

Она уронила яблоко и наступила на него каблуком ботфорта. С сочным хрустом оно превратилось в размазанные по полу ошметки, истекающие прозрачным яблочным нектаром.

— …А невозможное — всегда невозможно, — закончил Гензель и положил руку на рубильник внешнего шлюза. — Моя сестра никогда не ошибается.

Шлюз с ворчливым рокотом распахнулся — и в лицо им ударил ледяной ветер, мгновенно сдувший запахи яблок, дыма и грязи. Перед ними простиралось заснеженное горное плато, в котором, дробясь, купались тысячи ослепительных осколков солнца.

После полумрака крепости на него невозможно было смотреть — глаза сами собой норовили закрыться. Но Гензель заставил себя держать глаза открытыми, хоть они и слезились. Свечение снега, пусть и безмерно болезненное, сейчас казалось ему прекрасным.

А потом свечение разлилось вокруг них, прыгая под ногами мириадами солнечных искр. Бесконечное, до самого горизонта и заснеженных пиков свечение.

Америциевый ключ, или Злоключения Бруттино

1

Все дверные колокольчики на памяти Гензеля звонили не вовремя. Вне зависимости от того, из чего они были сделаны — из меди, латуни, простого железа или жести, — и вне зависимости от того, где висели, все они обладали удивительной способностью исторгать досаждающий звон в самый неудобный для этого момент.

Гензель глухо заворчал, вытащив голову из кухонного шкафа, в который заглянул лишь полуминутой раньше. И, конечно, дверной колокольчик не упустил своего: противно задребезжал. Пришлось оставить на месте вчерашнюю жареную индейку, выломанная нога которой уже торчала у него в зубах наподобие курительной трубки.

Гретель, по своему обыкновению, находилась в лаборатории, а значит, посетителей не ждала. Об этом сообщала собственноручно водруженная Гензелем табличка за дверью. Может, просто ветер?..

Колокольчик издевательски прозвенел вновь. И вновь. И в третий раз. А потом уже затрезвонил без перерыва, точно снаружи разразилась самая настоящая буря.