Читаем Генерал Ермолов полностью

Доехав до Кавказской линии, Денис Васильевич готов был убедиться в достоверности столичных слухов о глубоком расстройстве горного края, находившегося под управлением Ермолова, с детства уважаемого им человека…

Из воспоминаний Д.В. Давыдова;

«Но каково было мое удивление, когда я только коснулся границы стран, его управлению вверенных! И как удивление мое усиливалось по мере путешествия моего далее и далее. Я попал в другой мир! Я оставил тот, где ему поют анафему, и вступил туда, где только что не служат ему молебны!

Это — отец и покровитель всех от малого до великого, от бедного до богатого!

Вместо… возмущенных горцев, нашел я горцев, которые никогда не были смирнее; в нынешнем году не было даже слабых набегов, в десять-пятнадцать человек; вместо грузин, помогающих персиянам, увидел, как от одного слова Ермолова поднялись все на войну против общего врага. Даже дагестанцы, получившие фирманы для действий против нас, остались спокойными и прислали сии фирманы в оригинале Алексею Петровичу. Лишь провинции, занятые персиянами, отложились от нас, но потому только, что принуждаемы были к этому силой, и потому, что они магометане.

Между тем я уже нашел войска нами собранные и, хотя их было мало, Алексей Петрович, зная персиян, был уверен, что для отражения неприятеля этого достаточно… Он денно и нощно работал, распоряжался, приказывал и был так весел, тверд и свеж, как петербургский житель на вахтпараде.

Около семи тысяч человек было собрано против Аббас-Мирзы и около трех тысяч против сардаря Эриванского. Алексей Петрович хотел на днях отправиться к первому отряду, а вторым послал командовать Алексея Александровича Вельяминова. Дела задержали его в Тифлисе на несколько дней»...^{655}

Приведенный фрагмент из воспоминаний Давыдова написан, конечно, с пристрастием. Автор пытается защитить двоюродного брата Ермолова от обвинений в том, что он не подготовился к войне, а когда она началась, проявил нерешительность; своей жестокостью вызвал озлобление горцев, которые, воспользовавшись вторжением персиян, якобы в едином порыве поднялись против русских.

Биограф проконсула Кавказа не может отмахнуться от этих обвинений только потому, что они исходили от его противников. Если не вникать в суть дела, то в чем-то можно согласиться с его критиками, скорее с хулителями. Да, узнав о вторжении персиян, главнокомандующий действовал очень осторожно. Денис Васильевич, конечно, лукавил, когда писал, что Алексей Петрович в это время «был так весел, тверд и свеж, как петербургский житель на вахтпараде». Для повседневной радости не было причин: русский поверенный в Тегеране Симон Иванович Мазарович не предупредил Тифлис вовремя о готовящемся нападении, царь сомневался в преданности генерала, а потому не прислал подкреплений.

В общем, было от чего прийти в уныние, отметил лет сто назад крупный кавказовед Евгений Густавович Вейденбаум. Другое дело, что неудачи русских на начальном этапе войны не были фатальными: уже через два месяца они, обладая теми же силами и той же ермоловской выучкой солдат, стали одерживать победы над персами.

Да, горянки не без причин пугали детей именем Ермолова. Бывало, он сжигал аулы, вешал в назидание другим горцев, уличенных в набегах на русские пограничные станицы и села, брал заложников, но делал это не чаще своих предшественников. Все это было, но только не в 1826—1827 годах. Не случайно, по-видимому, историки в это время не видят массового народного движения против русских^{656}.

Да, весь мусульманский Кавказ восстал против русских, но это произошло одновременно с вторжением персиян, а не раньше. А пришли государь Ермолову хотя бы одну дивизию из резерва, и войны не было бы вообще, считали современники.

Блистательный историк-писатель новейшего времени Натан Яковлевич Эйдельман, чьи выводы мало зависели от идеологической ситуации, утверждал, что жестокость Ермолова вполне соответствовала той эпохе и тем обстоятельствам, при которых он служил^{657}.

Мнение же об исключительной жестокости наместника основывалось на двух совершенно противоположных источниках.

Во-первых, оно исходило от самого Ермолова, который с удовольствием называл себя «проконсулом Кавказа» и живо рассказывал о том, что другие скрывали. На это обратили внимание ещё дореволюционные историки.

Во-вторых, оно исходило от государя Николая Павловича и генерала Ивана Фёдоровича Паскевича, считавших необходимым прежде дискредитировать знаменитого полководца, чтобы потом с легким сердцем отправить его в отставку^{658}.