Читаем Генерал Ермолов полностью

Фёдор шёл по залитому кровью полю. Беспечная синева небес у него над головой была, так же как он, равнодушна и глуха к вою и стону раненых. Спешившиеся казаки из сотни Фенева бродили окрест, добивая пиками живых ещё врагов. Время от времени чья-то рука вцеплялась в голенище казачьего сапога. Тогда плечо Фёдора совершало привычное с малых лет движение, и Митрофания, замерев на единственный миг, орошала землю алой капелью. Он голосом и свистом звал Соколика, но конь не приходил, запропастился куда-то. Тогда Фёдор принялся расспрашивать встречных казаков и нагайцев-прислужников из санитарной роты, сновавших по полю с носилками:

   — Эй! Постой! Не видал ли коня золотистой масти с белой звездой на лбу? Резвый такой, бойкий, умница... Не видал? Экая жалость...

Ближе к вечеру его разыскал Фенев. Подъехал верхами, остановился поодаль, снова принялся рассматривать, будто чужого. Фёдор сидел на обрубке поваленного ствола, положив Митрофанию поперёк колен. Пучком сохлой травы он очищал лезвие от кровяных пятен, ковырял почерневшем ногтем в желобке клинка, вздыхал устало.

   — Слыхал ли, где твой Соколик? — осторожно спросил его Фенев, не сходя с седла.

   — Не слыхал... — безучастно ответил Фёдор. — Нешто тоже убит?

   — Не-а! — Фенев наконец решился спешиться. — Его сиятельство, Валериан Георгиевич, прислал вестового. Велено тебе прибыть в крепость, к генеральской землянке. Ну это, если ты жив, конечно. Но ведь ты жив, а?

Фенев, звеня шпорами, подошёл к Фёдору вплотную. Фёдор поморщился.

   — Чего кривисси? — обиделся Фенев. — Нынче от каждого из нас не лавандой духмяной пахнет. Что поделать, война!

   — Я не о том, Петруха. Уж больно много шума от тебя, много звону...

   — Приказываю подняться и следовать за мной, — буркнул Фенев.

Казак через силу, кривясь, словно от невыносимой боли, посмотрел на товарища. Фенев стоял перед ним, держа за острый конец Волчка. Есаул настойчиво протягивал товарищу его потерянное оружие до тех пор, пока рукоять Волчка не упёрлась Фёдору в грудь.

   — Глянь-ка: одна пропажа отыскалась. Обрадуйся же! — из чернющих глаз Фенева потоками солёной, окаянной влаги изливалась жалость.

   — Как благодарить прикажешь, есаул? — Фёдор сжал пальцами рукоять Волчка.

   — Благодарить не надо. Ты только смерти более не ищи. Видел я, как ты бился... Страшно было смотреть. Думал: не увижу более тебя живым.

Так и пошли они бок о бок по кровавому полю. Фёдор вложил Волчка в ножны, а Митрофанию нёс обнажённой. Левою рукой держался за стремя есаулова коня, словно боялся упасть.

   — Вот чую я — нет тебе покоя, Туроверов, — ворчал есаул, склоняясь с седла. — И солдат ты хороший, и герой, и семья у тебя крепкая, и красотой Господь не обделил. Не понять мне, о чём ты страдаешь.

   — А о том страдаю я, Петруха, — отвечал Фёдор, — что Супрунов снова меня опередил. Не я, а он поднял чеченский табор на воздух. И теперь ему, а не мне очередного «Георгия» на грудь повесят...

* * *

Так они и вошли в Грозную крепость бок о бок, перепачканные кровью, в иссечённой вражеским оружием одежде, но живые. Один — в седле, другой — и на собственных ногах.

На узких уличках было многолюдно. Обозные возницы распрягали и разводили по стойлам волов и коней, солдаты сгружали с повозок ящики с зарядами и порохом. Из дверей лазарета пахло испражнениями и свежей кровью, слышались крики и стоны раненых.

Повсюду сновали бабы в цветных платках и свитках. Кто с полными вёдрами на коромыслах, кто с кипами стираных бинтов для перевязки раненых. Слышалась многоголосая русская речь: шутки, брань, причитания, горестные всхлипы.

Близился вечер. Они миновали ярко освещённые окна штабной землянки, дома офицеров. Генеральская землянка располагалась на том же месте, рядом — коновязь и площадка для выгула лошадей. Казалось, жилище генерала ещё глубже вросло в землю. Какая-то добрая душа украсила подслеповатые оконца резными наличниками да на крыше прибавилось свежей соломы, а в остальном всё осталось по-прежнему: тесно, кривобоко. У коновязи Фёдор заметил рыжую громаду Ёртена. Конь бандитского вожака, распряжённый, обихоженный и стреноженный мирно поедал овёс из яслей. Фёдор ухмыльнулся:

   — Достигла своего, голубка, добилась. Только станет ли счастливой?..

   — Ты о чём, парень? — переспросил Фенев, склоняясь с седла.

   — Я о том волнуюсь, что княжна, дева неземной красоты и булатного нрава, ни слова на нашем языке не разумеет. Как жить среди нас станет?

   — Тебе-то в чём печаль? — зевнул Фенев. — Чай, при его превосходительстве плохо ей не будет...

   — Поживи среди чужих — познаешь, в чём печаль, — вяло огрызнулся Фёдор.